WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные материалы
 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«*КАРАМЗИНСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ» КЛРЛМЗИНСКИИ СБОРНИК t РОССИЯ И ЕВРОПА: ДИАЛОГ КУЛЬТУР Ульяновск у• Л лГ Т НЯ Я потека им В.И. нина ББК 83.3 (2-Рус) 4 УДК 8Р1 К 21 ...»

-- [ Страница 2 ] --

«У меня еще не было ни малейшего представления о вещах, а уже все чувства были мне знакомы. Я еще ничего не постиг — и уже все перечувствовал» (3,12), Период отрочества принес тяжелые испытания. Служба у гравера-тирана привила подростку склонность к одиночеству («от брани, побоев и чтения украдкой и без разбора я сделался молчаливым и угрюмым»), «самые низкие наклонности, самое грустное озорство заняли место милых забав, не оставив о них даже воспоминаний» (3,32). Бегство от тирана и последующие скитания привели героя к госпоже де Варане, даме более высокого положения, чем его собственное, ft*} подобную которой он никогда не встречал. И он остался под ее воспитательным патронажем на много лет: «Эта эпоха моей жизни определила мой характер... хотя мой ум был довольно развит, я никогда не бывал в обществе, не имел хороших манер, а мои познания, нисколько не заменяя их, только смущали меня, заставляя сильнее чувствовать отсутствие воспитания» (3,47).

Между молодой женщиной (в момент встречи де Варане было 28 лет ) и «потерянным ребенком» 16 лет мгновенно (необъяснимо, странно!) установилась глубокая внутренняя связь. Автор обращается к читателям: «Пусть те, кто отрицает симпатию душ, объяснят, если могут, каким образом с первой встречи, с первого слова, с первого взгляда г-жа Варане внушила мне не только самую пылкую привязанность, но и полное доверие, которое никогда не было обмануто» (3,50). Руссо называл де Варане «маменькой», она его — «маленьким». «Я нахожу, что эти два имени отлично передают весь характер наших отношений, простоту нашего обращения друг с другом и особенно связь наших сердец».



Эти отношения именуются «нежной дружбой»:

«Осмелюсь утверждать, что тот, кто знает только любовь, не знает еще самого сладостного, что есть в жизни. Я знаю другое чувство, быть может, не такое бурное, но в сто раз более прекрасное; оно иногда сопутствует любви, но часто существует и отдельно. Это чувство не только дружба, — оно более страстно, более нежно; я не думаю, чтоб его можно было испытывать к существу своего пола; по крайней мере я был другом, если только есть дружба на свете, но никогда не испытывал такого чувства к кому-нибудь из своих друзей» (3,96-97).

Внешне героини Руссо и Карамзина — не случайно похожи.

Поэтическая внешность (в традициях XVIII века) призвана продемонстрировать духовное совершенство. О госпоже де Варане:

«У нее был вид нежный и ласковый, взгляд очень мягкий, ангельская улыбка, пепельные волосы редкой красоты, которые она причесывала небрежно». В портрете Эмилии обращается внимание на те же приметы: глаза (голубые ангельские), улыбка (нежная), волосы длинные светло-каштановые, которые почти до земли доставали.

В отличие от многостраничного рассказа Руссо о протекших счастливых годах в обществе госпожи де Варане, описанию «нежной дружбы» Эмилии и Леона отдано чуть больше страницы. И «€, № •••• „ основное настроение — умиление. Идиллический хронотоп не только по-прежнему господствует в романе, но его диапазон расширяется. Очередная природная идиллия (в духе описания Кларана в «Элоизе» и Шамбери в «Исповеди») выстраивается вослед предыдущим картинам «Рыцаря нашего времени» ( и эта связь сознательно подчеркивается). Опять прелестная весна, любезные родные места: «Леон, под шумом волн, засыпал на коленях нежной маменьки, которая боялась тронуться, чтобы не разбудить его: сон красоты и невинности казался ей так мил и прелестен!..» Но впервые появляются приметы и любовной идиллии (нежные поцелуи, совместные трогательные завтраки, прислуживание при туалете красавицы).





Как особо подчеркивает Бахтин, в любовной идиллии все специфические особенности идиллии как таковой «выражены слабее всего... Поэтому-то любовная идиллия и могла...войти компонентом в другие романные разновидности (например, Руссо). Но особо продуктивной в истории романа любовная идиллия оказалась не в чистом своем виде, но в соединении с семейной («Вертер»)...».14 Упоминание ученым рядом с романами Руссо сентиментального романа Гете «Страдания молодого Вертера» как жанрово близких подтверждает чуткую прозорливость Карамзина, который, вернее всего, первый подметил зависимость «Вертера» от «Новой Элоизы». В «Письмах русского путешественника» говорится об «Элоизе», «без которой не существовал бы и немецкий «Вертер»». В авторской сноске к этому замечанию читаем: «Основания романа то же, и многие положения (situations) в 'Там же С. 375.

«Вертере» взяты из «Элоизы», но в нем более натуры» (1,227).

У Карамзина семейная идиллия — в картинах «маменьки» и «маленького», постигающего при помощи своего очаровательного ментора знания и приобщающегося к искусствам. «Минуты учения были для него минутами наслаждения». Когда графиня садилась за клавесин, «нежный ученик пленялся новостью сего райского удовольствия». Так что воспитание Леона графиней не просто отрицало какое-либо намеренное давление на ученика, оно даровало ему счастье познания и сладкий опыт «воспитания чувств».

Последняя из напечатанных глав (тринадцатая) названа «Новый Актеон» вослед мифу о юном охотнике, увидевшем обнаженную богиню Артемиду (Диану) и наказанном ею (есть упоминания Дианы при описании внешности Эмилии). Мифологический сюжет, естественно, травестирован и в духе идиллии счастливо разрешается. Повествователь не дает обычного комментария (оценки) в конце главы. Зато в предшествующей — много рассуждений и намеков, которые его заменяют.

Тем не менее главным «комментарием» все же видятся страницы «Исповеди», повествующие о развитии отношений юного Руссо с госпожой де Варане. Читатель начала XIX века с легкостью использовал «подсказку» (ныне этот «ключ» почти утерян). В самом описании отношений Леона и Эмилии содержится и прямой намек на коллизии «Исповеди»: «Счастливый ребенок! Будь осьмью годами старее, и...кто не позавидовал бы твоему счастию?» (1,605). Герой Руссо в 20 лет становится любовником прелестной наставницы и остается им на многие лучшие года своей молодости: «... мы навсегда остались друг для друга «маленьким» и «маменькой», даже когда время почти стерло разницу в наших летах... Она была для меня самой нежной матерью, никогда не думавшей о собственном удовольствии, а всегда о моем благе; и если чувственность вошла в мою привязанность к ней, она не изменила сущности этой привязанности, а только сделала ее более восхитительной» (3,98).

Повествователь у Карамзина настойчив в подчеркивании невинности отношений своих героев, он обращается к юному Леону:

«ты самому малолетству обязан своим редким благополучием!

Эмилия, которой строгие правила нам известны, могла полюбить только невинность...невинность еще не имеет пола!» Упоминается, что графиня «без всякого упрека совести согревала Леона 74 Елем л. Кре нежными поцелуями». Дозволенные «маменькой» невинные шалости именуются «ребячеством».

Но принятые в романе проекции чувств юного героя на его зрелое будущее дают о себе знать в очередной раз. Звучит предупреждение: «Смотри и наслаждайся, любезная Эмилия! Заря чувствительности тиха и прекрасна, но бури недалеко. Сердце любимца твоего зреет вместе с умом его, и цвет непорочности имеет судьбу других цветов!» Последние строчки главы «Вторая маменька» еще более примечательны: «Однако ж любовь к истине заставляет нас описать маленький случай, который может быть истолкован и так и сяк...» (1,606).

Утреннее купание — идиллическая гармония человека и природы, (раннее утро, высокие ивы, желтый песок на берегу реки).

Юный отрок «с какой-то неясною, но заманчивою мыслью»

идет по следам графини: «Мудрено пи, что ему хочется вообразить ее в зеркале вод?» Раздвигает кусты и... видит «богиню без покрова!...» — Немедленно и вновь следует апология невинности: «Но сердце бьется в нем как обыкновенно... Молодость так любопытна! Взор ребенка так чист и безгрешен! Во всяком случае, преступление глаз есть самое легкое: кто их боится?..» Тем не менее, слова «без покрова» и «преступление» — ключевые. Свершилось открытие тела и... пола, а, значит, произошло нечто непозволительное. Оба это ощутили: Леон «закраснелся, взглянув на Эмилию; она хотела улыбнуться и также закраснелась. Слезы навернулись у него на глазах...» (1,607).

По словам Бахтина, «половая сфера почти всегда входит в идиллию лишь в сублимированном виде».15 Подобная сублимация — норма для Карамзина. Но в финальных строчках романа — налицо слишком настойчивое ( и потому уже тщетное) намерение повествователя, только что заявившего: «пета научают скромности...», доказать, что ровно ничего не изменились после «маленького случая»: «Графиня подала ему руку, и, когда он целовал ее с отменным жаром, она другою рукою тихонько драла его за ухо. Во весь тот день Леон казался чувствительнее, а графиня ласковее обыкновенного: она была

Там же.

добродушна — была прекрасна: итак, могла ли страшиться нескромного любопытства?» (1,607).

Столь умилительная картинка призвана «снять» невольные ожидания развития отношений, возможно, по варианту Руссо.

Но «снятие» способно свершиться и более решительным образом. Сам автор, как бы признав в суждении повествователя:

«Мы, старики, все знаем: знаем, что можно видеть, но должно молчать», некую мудрость, позволил ему замолчать, то есть на этой картинке остановить развитие сюжета, прервать журнальную публикацию. «Продолжения не было» (1,607).

Пусть «продолжения не было», но все-таки карамзинский жанр продолжился. Правда, роман воспитания не прижился в русской литературе до такой степени, как в литературе немецкой, да и английской (причиной, вернее всего, стала его «удаленность» от остро социальной проблематики). Тем не менее, этот жанр оставил в ней свой след. В творчестве Пушкина ( не одна «Капитанская дочка», но и наброски романа «Русский Пелам» с его первой строкой: «Я начинаю помнить себя с самого нежного младенчества») и Гоголя (глава о Тентетникове во втором томе «Мертвых душ»). В произведениях писателей второй половины XIX века «память жанра» проявилась с очевидностью: то большей (все романы Гончарова, трилогия и «Семейное счастье» Толстого), то меньшей («Неточка Незванова» и «Подросток» Достоевского).

–  –  –

ЖАНР ЛИТЕРАТУРНОЙ СКАЗКИ В ТВОРЧЕСТВЕ

Н.М.КАРАМЗИНА «К чему ни обратитесь в нашей литературе, — писал В.Г.Белинский, — всему начало положено Карамзиным: журналистике, критике, повести, роману, повести исторической, публицизму, изучению истории».' К этому ряду «начинаний» можно отнести и жанр литературной сказки, который также впервые нашел художественное воплощение в творчестве Н.М.Карамзина.

Писатель трижды обращался к данному жанру, результатом чего стали оригинальные произведения, каждое из которых имеет особую жанровую разновидность. В 1792 году в «Московском журнале» появляется «ироническая повесть-сказка»2 «Прекрасная Царевна и счастливый Карла». В 1794 году Карамзин пробует себя в жанре сказочной богатырской поэмы и создает «Илью Муромца» (произведение осталось не законченным). В 1795 году в процессе литературной игры возникает повесть-сказка «Дремучий лес» с подзаголовком «Сказка для детей». Ни одно из названных произведений, к сожалению, не привлекало внимания исследователей творчества Карамзина и не являлось предметом серьезного анализа.

Между тем, интерес Карамзина к жанру сказки не случаен, он обусловлен рядом причин.

Белинский В.Г. Поли.собр.соч.: В 13 т. М.,1955. Т.9. С.678.

Буранок О.М. Русская литература XVIII века. М.,1999. С.280.

Во-первых, Карамзин вошел в литературу как редактор детского журнала, имя писателя стоит у истоков отечественной детской литературы. Стремление сделать «Детское чтение для сердца и разума» не только нравоучительно-познавательным, но и занимательным, увлекательным журналом неизбежно приводило его создателей к обращению к сказочной форме.

Это были, в основном, дидактические аллегорические сказки в духе опытов Екатерины II («Сказка о царевиче Хлоре», «Сказка о царевиче Фивее»).

Вторая причина обращения к жанру сказки более глубокая: она связана с процессом обновления литературы. Во второй половине XVIII века на смену литературы классицизма, с его рационализмом и канонизацией, приходит сентиментализм. Появляется интерес к тем видам литературы, которые десятилетиями оказывались невостребованными. Среди них — роман, повесть, сказка. К сказке обращаются практически все видные писатели того времени: Богданович и Дмитриев, Херасков и Радищев. При этом необходимо учитывать, что понятие о сказке еще не сложилось3 и в творчестве различных писателей можно обнаружить разные виды данного жанра: сказка богатырская («Русские сказки» В.Левшина), сказка бытовая ( «Пересмешник»

М.Чулкова), сказка-поэма («Душенька» И.Ф.Богдановича), сказка-басня («Модная жена» И.И.Дмитриева) и др.

Уже первые опыты обращения к сказке показывают, что, попадая в систему литературного творчества, она обнаруживает способность к синтезу. Синтез компонентов различных жанров — это отличительная черта структуры литературной сказки, продиктованная ее особым (пограничным) положением между фольклором и литературой. Вступая в синтез с другими жанрами, старая (народная) сказка обновляется, зачастую становясь лишь формой для передачи авторского голоса. При этом она теряет свою универсальность, всеобщность. По представлениям современных исследователей жанра, литературная сказка — это сказка своего автора, своего направления, своего времени, своей страны. Что касается сказки в творчестве Н.М.Карамзина, то она, по образному выражению Н.Листиковой, «дитя С м, об этом: Герлован O.K. Понятие о сказке в России XVIII — нач.

XIX в. / / Филологические науки. 1996. № 1.

русского сентиментализма, со всеми характерными признаками этого литературного направления».4 Сентименталисты, в том числе и Карамзин, в жанре литературной сказки ориентировались на французскую традицию. Во Франции, начиная с Лафонтена, становится популярным жанр так называемой нравоучительной сказки, который «сказкой»

можно назвать с оговоркой. «То был шутливый, несколько фривольный сюжетный рассказ о нравах светского общества.

Фантастика, сказочный элемент носили условный характер. Читателя привлекали занимательность, остроумие, легкость повествования», — пишет Г.П.Макогоненко о своеобразии французской сказки. 5 В таком духе создавал стихотворные сказки И.И.Дмитриев. Особое значение в структуре нравоучительной сказки приобретают ирония, шутка.

К традиции французской нравоучительной сказки обратился и Карамзин, создавая сюжет о Прекрасной Царевне и счастливом карле по мотивам сказки Шарля Перро «Рике с хохолком». 6 Важно отметить, что именно в творчестве Перро сложился тип образцовой литературной сказки, в которой органично соединились фольклорные и литературные традиции: сказка имеет фольклорный источник, но литературную природу.

В произведении Перро можно обнаружить компоненты различных жанров:

народной волшебной сказки, средневекового фабльо, светской новеллы, стихотворного моралите. Структурообразующим началом становится голос автора, то иронический, то лирический, активно утверждающий нравственно-эстетический идеал. Ориентация на опыт Перро позволила Карамзину создать лучшую из своих сказок, в которой соединились фольклорно-литературные традиции и авторский взгляд на мир и человека.

Большое значение в связи с художественными исканиями писателя приобретает подзаголовок «Старинная сказка, или ' Листикова Н.А. «...Ведет к добру, сеет отвращение ко злу» / / Русская литературная сказка. М., 1989. С.7.

Цит. по: Федоров В.И. Русская литература XV1H века. М., 1990. С.333.

' В широком смысле источником сказки Карамзина является архетипический сюжетный мотив любви красавицы и чудовища, достаточно распространенный в западноевропейской литературе: кроме Перро, к нему обращались французские сентименталисты Жанлис, Мармонтель, Бомон, немецкий новеллист А.Валль. В России вслед за Карамзиным к нему обратится С.Т.Аксаков («Аленький цветочек»).

Новая карикатура». Столкновение понятий «старое» и «новое»

представляется принципиально важным для определения жанрово-стилевой специфики и идейного содержания данного произведения.

Карамзин, с одной стороны, продолжает традицию «старинной сказки», с другой стороны, переосмысливает ее. Не случайно в подзаголовке оказывается понятие «новая карикатура».

Слово «карикатура» в XVIII веке имело не только привычное для нас значение «рисунок, содержащий насмешку, изображение чего-либо в извращенном, смешном виде, перелицовку», но и «словесное сочинение подобного содержания».7 Таким образом, называя свою сказку «новой карикатурой», писатель сознательно подчеркивает, что в ней он «перелицовывает», переосмысливает знакомые мотивы в соответствии с новыми, авторскими, задачами. В первую очередь, это проявляется в том, что Карамзин русифицирует западноевропейский сюжет, вводя в него элементы русской сказки (традиционные формулы, наименование героев, место действия), и отказывается от идеи о преобразующей силе любви, которую в разных вариантах утверждали его предшественники. Вспомним, к примеру, как в сказке Перро любовь прекрасной принцессы преображает безобразную внешность принца Рике. При этом на стороне любящих всегда оказываются волшебные силы.

У Карамзина аналогичный сюжет значительно сложнее и глубже. Прекрасная Царевна в его сказке полюбила не принца, хотя и безобразного, а горбатого придворного карлу, предназначенного для общей потехи. Автор использует здесь мотив народной волшебной сказки о «низком», социально обиженном герое. В соответствии с этим в произведении имеют место традиционно-сказочные конфликты: семейный (Царь — Царевна) и социальный (Царь — придворный карла). Цепочка событий выстраивается согласно сказочному канону: Царь желает выдать дочь замуж — сватовство царевичей «из-за тридевяти земель» — состязания женихов — выбор Царевной «низкого»

героя — воцарение «низкого» героя. Однако истинное содержание карамзинской сказки не укладывается в традиционную сюжетную схему, более того, в рамках сказочного жанра Дапь В.В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т.2. СПб.,

1881. С.92.

автор создает новый сюжет — нравственно-психологический, лирический, продиктованный главной темой — историей невероятной любви двух возвышенных сердец («Душа моя живет его душою, сердце мое его сердцем. В жизни и смерти мы неразлучны», — восклицает героиня сказочной повести). 8 В структуре повествования Карамзина сказочный материал становится лишь фоном для создания типично сентиментального сюжета, связанного с задачей поэтизации чувств, с исследованием души «чувствительного героя». В этом смысле сказка «Прекрасная Царевна и счастливый карла» становится продолжением идейно-эстетических и художественных исканий Карамзина-сентименталиста, не случайно она появилась в один год-со знаменитыми повестями «Бедная Лиза» и «Наталья, боярская дочь». Как отмечает С.М.Шаврыгин, будучи сентименталистом, «Карамзин в этот период осваивает роль чувства в познании природы человека, а как художник ищет формы и способы его художественного воплощения».9 Свободное сочетание элементов различных жанров в пределах одного художественного целого становится характерной особенностью стиля Карамзина в этот период. Так, в сказке можно обнаружить типологические черты сентиментальной повести на уровне проблематики, структуры повествования, способов создания характера главной героини, языка и стиля.

На пересечении сказочного и сентиментального начал решается писателем центральная проблема любви и красоты. Карамзин, с присущим ему психологизмом, рассказывает историю невероятной, на первый взгляд, любви: «Можно ли, можно ли...Она прекрасна, она царская дочь, а он карла, горбат, не царский сын!»(29). Вспомним, подобная невероятность не только возможна, но и закономерна для народной сказки с «низким»

героем. Кроме того, невероятности народной сказки никогда не объясняются, они принимаются как данность. Карамзин же, в отличие от народной сказки, большое место отводит рассуждениям о «нравственном феномене» «невероятной любви»: «Как, Карамзин Н.М. Прекрасная Царевна и счастливый карпа / / Русская литературная сказка. М., 1989. С.21—30. Далее все цитаты из сказки приводятся по этому изданию с указанием страниц.

Шаврыгин С М. Жанровое своеобразие повести Н.М.Карамзина «Бедная Лиза» / / Карамзинский сборник. Ульяновск, 1999. С.18.

как могла прекрасная царевна полюбить горбатого карлу?»

(26). Для объяснения этого феномена писатель использует различные средства. Здесь и цитата из Шекспира: «Причина любви бывает без причины» (26). И древняя притча о царе, который «смертельно влюбился в лягушачьи глаза» (28). И развернутые психологические мотивировки, которыми автор сопровождает все чувства и поступки героев. Чувства героев зачастую подкрепляются логикой, что не противоречит эстетике сентиментализма, а, напротив, актуализирует ее суть: «"Чувствительный герой" полностью вписывался в систему взглядов Просвещения, он не противостоял "человеку разума", но выделялся богатством внутренней духовной жизни».10 «^ Так, Царевна полюбила карлу за то, что, во-первых, он «был человек отменно умный. Видя, что своенравная натура произвела его на свет маленьким уродцем, решился он заменить телесные недостатки душевными красотами» (27).

Во-вторых, Царевна, зная карлу с детства, привыкла к его наружности, и «сама наружность карлы стала ей приятна, ибо сия наружность была в глазах ее образцом прекрасной души»

(27-28).

В-третьих, герой, обладая таким «драгоценным искусством», как красноречие, оказал важную услугу государству: явившись в стан врага, он «запел сладостную песнь мира» и предотвратил войну(29).

В результате такого развития темы любовь Царевны и карлы вовсе не кажется невероятной — это естественное чувство двух возвышенных сердец, когда внутренняя, душевная красота способна вызывать восхищение. Эта красота настолько сильна, что ей не нужно перевоплощаться во внешнюю. Поэтому автор отказывается от вмешательства волшебных сил и не наделяет героя красивой внешностью в финале. В сказке, как и в сентиментальных повестях, Карамзин утверждает идею естественного чувства, не ограниченного никакими предрассудками.

Поэтизации истинной любви и красоты подчинена структура повести-сказки: ее сюжет разворачивается в окружении авторских отступлений. Такой тип сюжетной композиции характерен для всех повестей Карамзина, построенных в форме задушевной беседы автора с читателем. Открывает сказку пролог, в '"Осетров Е.И. Три жизни Карамзина. М., 1985. С. 128.

котором автор обращается к «некрасивым сынам человечества», к тем из современников, для кого природа заградила «источник сладчайшего удовольствия в жизни — источник любви»: «Не отчаивайтесь, друзья мои, и верьте, что вы еще можете быть любезными и любимыми...» (21). И лишь затем следует традиционный сказочный зачин: «В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь» (21). Интонации авторского голоса, отношение автора к героям, его чувства, мысли, переживания составляют самостоятельную линию в художественном пространстве повести-сказки и позволяют считать автора-повествователя ее главным героем. Автор не только рассказчик, он психолог и философ, знаток человеческого сердца и искатель истины. Авторские отступления посвящены различным темам, но все их объединяет лейтмотив: антитеза «прежде» — «ныне». Постоянная соотнесенность прошлого с настоящим придает особую ироническую интонацию авторскому голосу.

Как уже отмечалось, ирония являлась важным стилевым элементом французской нравоучительной сказки. Широко использовал иронию Перро, посмеиваясь над пороками светского общества. В отличие от Перро, Карамзин использует иронию как средство полемики с представлениями древних о красоте, о человеческом характере, тем самым углубляя содержание сказки.

Интересные наблюдения в связи с этим сделаны Н.Д.Кочетковой, которая отмечает, что сказка о Прекрасной Царевне «приобретает существенное значение в системе эстетических взглядов и самого Карамзина, и других русских сентименталистов»."

Они по-своему подошли к тем проблемам, которые поставил Дидро в «Философском исследовании о происхождении и природе прекрасного». «Одна из основных идей этого трактата, — пишет Кочеткова, — «красота заложена в восприятии отношений» — оказывается далеко не чуждой и русской литературы сентиментализма.

Перед ней, как и перед европейской литературой, возникает вопрос о «споре древних и новых». 12 Кочеткова имеет в виду спор сентименталистов с идеями Сократа и физиогномистикой Лафатера, которой в 1780-е годы " Кочеткова Н.Д. Герой русского сентиментализма / / XVIII век. Русская литература XVIII века в ее связях с искусством и наукой. Сб.15. Л., 1986.

С.73.

Там ж е. С.7А.

увлекался и Карамзин, о чем свидетельствуют некоторые эпизоды книги «Письма русского путешественника». Для эстетики новой (европейского и русского сентиментализма) характерно соединение категорий эстетических и этических: прекрасное — это доброе, милое; безобразное — злое, недоброе. Внутренняя, душевная красота ценится выше, чем красота внешняя, физическая.

Карамзин одним из первых русских писателей исследует категорию «внутренняя красота». При этом идеалом для него является представление о красоте гармоничной: «прекрасная и душой и телом» — таковы все героини сентиментальных повестей Карамзина. Однако в описании внешности одной из героинь (Натальи) находим любопытную фразу: «Сократ говорит, что красота телесная бывает всегда изображением душевной. Нам должно поверить Сократу, ибо...он был мудрецом...». 1 3 За авторской иронией скрывается недоверие к «древним» и желание полемизировать с ними, что он и делает в сказке.

В связи с этим особенно интересным становится образ странствующего астролога, мага, халдея, навеянный восточными мотивами. Карамзин придает сказочному персонажу черты некоего «физиогномиста», который «знал людей и часто угадывал по глазам самые сокровенные чувства и мысли». Здесь явно обнаруживаются отголоски увлечения писателя теорией Лафатера и последующее разочарование в ней. Автор не только иронизирует по поводу способностей мага: «В нынешнее время назвали бы его не знаю чем, но в тогдашнее называли мудрецом. Правда, что всякий век приносит новое понятие о сем слове», — но и пародийно снижает его образ: «...пил и ел пофилософски, то есть за пятерых, и беспрестанно говорил об умеренности и воздержании». Развенчивая образ сказочного прорицателя, Карамзин предлагает новый взгляд на красоту, мудрость, усложняет представление о человеческом характере.

В то же время писатель вступает в полемику с традиционной сказкой, отказываясь от вмешательства чудесных сил в жизнь человека."1 Внутренняя красота человека предстает в сказке тем Карамзин Н.М. Избр.соч.: В 2 т. М.-Л., 1964. Т.1. С.626.

Недоверие Карамзина к сказочной фантастике можно объяснить особенностями развития русской литературы XVIII века. Рационалистическая эстетика классицизма с ее принципом правдоподобия исключала возможность 6* истинным чудом, которое помогает героям преодолеть все препятствия на пути к счастью.

Внутренней, душевной красотой Карамзин наделяет всех своих героев: Царя и Царевну, карлу и народ. Гармонией и поэтичностью отличается образ Царевны — типичной сентиментальной героини. Подобно Лизе и Наталье, она прекрасна внешне (портрет Царевны создается теми же художественными средствами), полностью отдается любви, чувства ее вызывают удивление и восхищение, ибо любовь ее «есть цвет души» (25). Мудростью и деликатностью чувств наделяет автор «Царя доброго человека». «Чувствительность» отца, переживающего за судьбу своей дочери, показана в сказке наиболее убедительно, различными средствами: с помощью внутренних монологов, исповеди, аллегорического сна, пластики движений. Карамзину удается передать внутреннюю борьбу, динамику чувств. «Чувствительный» Царь является идеальным монархом, свидетельством тому идиллические взаимоотношения Царя с народом. Образ народа в сказке играет важную роль: народ появляется в экспозиции и в кульминационный момент и разрешает нравственно-психологический и сказочный конфликт, одобряя выбор Царевны и приветствуя карлу. Благополучная развязка в судьбе героев, достижение ими взаимного счастья возможны только тогда, когда царит общественная гармония. Идиллическая картина всеобщего счастья завершает сказку: союз красоты и разума обеспечивает не только личное, семейное, но и государственное благо. Сказка приобретает черты социальной идиллии.

Как известно, в поисках художественного идеала писатель чаще всего обращался к идиллическому прошлому, противопоставляя его современности. (Это можно обнаружить во всех произведениях Карамзина, включая «Историю государства российского»).

Форма сказки позволила писателю показать условно-обобщенное прошлое как модель общечеловеческого устройства и тем самым дала большие возможности для идеализации.

Подчинив сказку поэтике сентиментализма, Карамзин утвердил

–  –  –

идеал чувствительного человека как вечную, вневременную цен-~ ность.

Все вышесказанное позволяет сделать следующие выводы.

Литературная сказка развивается в творчестве Карамзина в русле жанрово-стилевых и идейно-эстетических исканий писателя и в целом, безусловно, подчинена законам поэтики сентиментализма. При этом в недрах сентиментально-идиллической повести-сказки, на наш взгляд, уже закладываются основные жанровые принципы, характерные для русской литературной сказки конца XVIII — первой половины XIX века.

Литературная сказка при всей своей оригинальности сохраняет «корневые» законы сказки народной, устойчивые «правила игры» в сюжете и композиции. «Умение писателя «заставить работать» традиционные элементы народно-сказочной структуры в исторически и художественно иной для них системе авторского творчества — отличительная жанровая особенность именно литературной сказки». 15 Литературная сказка — явление синтетическое, обнаруживающее связь с другими жанрами, с предшествующей традицией.

В этой связи важно отметить, что в творчестве Карамзина зарождается особый вид литературной сказки — по литературным истокам, который будет особенно популярен в России в XX веке (А.Толстой «Золотой ключик», А.Волков «Волшебник Изумрудного города», сказки-пьесы Е.Шварца и др.). При этом «чужой» материал используется в качестве полемики, чтобы еще убедительнее сказать о «своем».

В литературной сказке проявляется творческая индивидуальность писателя. Она в неповторимости авторского голоса, в открытом присутствии автора на страницах произведения. Эту особенность современные исследователи жанра считают доминирующей, потому что именно благодаря ей у читателя остается единство впечатления: сказка Карамзина, сказка Пушкина и др. Начиная с Карамзина, в структуре авторского голоса большое место занимает ирония, которая придает повествованию неоднозначность, субъективность, сталкивает традицию и современность, сказку и действительность.

Сапожков С, Зусман В. Литературная сказка / / Литературная учеба.

1987. № 1. С.228.

МАО. Кузьмина В литературной сказке, как и в народной, сюжетообразующим началом является чудо, волшебство, большое место занимает фантастика. При этом чудеса литературной сказки «всецело подчинены воле автора» (Л.Ю.Брауде). В понимании Карамзина, истинным чудом является духовная красота человека, любовь и благородство. Такое представление о чудесном найдет продолжение в сказках Жуковского и Пушкина, Погорельского и Аксакова, но, в отличие от карамзинских, в них сохранятся и традиционно-сказочные чудеса, изменится лишь авторский взгляд на них.

Сказки Карамзина, к сожалению, не получили такой популярности у читателя, как сказки его последователей, но это не умаляет их роли в становлении и развитии жанра. Рожденные на пересечении фольклорной и литературной традиций, они являются оригинальной формой выражения авторских идей и литературно-эстетических исканий времени.

–  –  –

«История государства Российского» Н. М. Карамзина принадлежит к высшим достижениям «золотого века» русской культуры. Эта культура отличалась удивительной гармонией: она была уже по-настоящему европейской, без всяких скидок на ученичество, и глубоко национальной, она обладала той нравственной, эстетической и интеллектуальной полнотой, которая позволяет новым поколениям читателей и исследователей находить в ней нечто ценное и созвучное своему времени. Но историческое знание непрерывно развивается. Каждое новое поколение пишет свою историю и, как правило, выносит приговор предшествующей историографии. Наиболее дальновидные историки при этом не отвергают всего ранее сделанного. Ибо для них актуально звучат слова средневекового мыслителя: « Мы подобны карликам, стоящим на плечах гигантов, и лишь потому способны видеть дальше их».' Как известно, «История» Карамзина вызвала оживленные споры у современников. Кажется, до сих пор остался не отмеченным тот факт, что до Карамзина самую острую полемику в русском обществе вызывали сочинения иностранных авторов о России. Более того, большинство русских предшественников Карамзина писало свои труды с целью опровергнуть европейских «клеветников». Еще В. Н. Татищев считал, что его «Историей»

«неприятелей наших басни и сущие лжи, к поношению наших предков вымышленные, обличатся и отвергнутся».2 Еще в большей степени это относится к трудам М. В. Ломоносова, Цит. по: Гуревич А. Я. Историк XX века в поисках метода / / Одиссей.

1996. М., 1996. С. 7.

Татищев В. Н. История Российская. Т. 1. М.;Л., 1962. С. 81.

Екатерины II, И. Н. Болтина, И. И. Голикова, Н. И. Новикова.

Карамзин уже не ставил такой цели, ибо для него самоценность русской истории была очевидным фактом. Историк решил для себя проблему «Россия — Запад», и это решение привлекало внимание его критиков, постоянно возвращавшихся к вечному вопросу отечественной историософии.

Оценки «Истории» Карамзина современниками весьма основательно изучены в книге В. П. Козлова.3Научная и политическая критика «Истории» (подчас очень острая) лишь подчеркивает тот факт, что труд историографа имел необычайный успех в русском обществе первой трети XIX в. Феномен «Истории» Карамзина заключался в том, что она вызывала интерес и, по меньшей мере, уважение у самых различных читателей — от декабристов до императора. Труд Карамзина не просто заставил говорить о себе в различных слоях образованного русского общества, он поднял на новый уровень массовое историческое сознание.'' Конечно, декабристам претил и монархизм Карамзина и его подчеркнутое уважение к устоям общества (он для них был апологетом самодержавия, «гасильником», крепостником и даже «дураком»), но они не могли не уважать его как талантливого писателя, как человека честного, наконец, как решительного противника тирании. Не случайно 9 том «Истории», посвященный «злодействам Ивашки» (Грозного), вызвал положительные отклики у Рылеева, Лорера, Кюхельбекера и др. Прочитав «Историю», примирился с Карамзиным и его давний литературный враг А. С. Шишков. Необходимо отдать должное Александру I: без его разрешения издавать «Историю», минуя цензуру, некоторые тома едва ли были бы опубликованы полностью. Будущему императору Николаю I приписывали слова об историке как о «негодяе, без которого народ не догадался бы, что между царями есть тираны». Как показал Ю. М. Лотман, это известие Лорера анекдотично и восходит к декабристфольклору.5 Позже, противопоставляя Карамзина скому Козлов В. П. «История государства Российского» Н. М. Карамзина в оценках современников. М., 1989.

d Мезин С. А. Н. М. Карамзин и историческое сознание русского общества второй половины XVIII—первой четверти XIX века / / Исторические воззрения как форма общественного сознания. Ч. 1. Саратов, 1995.

Лотман Ю. М. Колумб русской истории / / Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. 4. М., 1988. С. 13.

Пушкину, Николай I сказал, что Карамзин был почти святой и «умирал, как ангел» 6, положив начало официальной канонизации историографа.

Конечно, «История» Карамзина с ее политическим прагматизмом и морально-политическими наставлениями в духе Просвещения, с ее монархической концепцией, восходящей к Татищеву, не открывала новых способов написания истории. Однако никто из научных критиков Карамзина (Каченовский, Полевой, Погодин и др.) не смог противопоставить «Истории государства Российского» труд, который перекрывал бы ее по своему научному значению. Попытка Н. А. Полевого противопоставить «Истории государства Российского» свою «Историю русского народа», хотя и отражала поступательное развитие исторической мысли, удалась далеко не во всем и вызвала критику многих современников. Начался новый этап споров о Карамзине, в который включились А. С. Пушкин, П. А. Вяземский, А. А. Дельвиг.7 До середины XIX века вышло шесть посмертных изданий «Истории», причем пятое было снабжено «Ключом» П. М. Строева. На издания 1840-1850-х гг. откликнулись В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский. Труд Карамзина был официально признан, «верхи» считали, что Россия не нуждается в другой истории.

Но наука не стояла на месте и к середине XIX в.

, по словам С. М. Соловьева, «Карамзин устарел в глазах всех».8 В «Записках» Соловьева чувствуется личная обида на тех людей, которые под предлогом защиты «Истории» Карамзина препятствовали работе молодого историка. «Жрецы полубога Карамзина» (Вяземский, Блудов, Погодин) с ожесточением набросились на безвестного московского профессора, осмелившегося затмить их кумира. 9 Именно в середине XIX в., во многом благодаря трудам С. М. Соловьева, историография превращается в самостоятельную научную дисциплину 'Цит. по: Эйдепьман Н. Я. Последний летописец. М., 1983. С. 145.

' С м. : Мипованова О. О. Проблемы художественного историзма в русской критике пушкинской эпохи (1825—1830). Саратов, 1976.

"Соловьев С. М. Избранные труды. Записки. М., 1983. С. 326.

'Соловьев С. М. Указ. соч. С. 326—332.

'"Киреева Р. А. Изучение отечественной историографии в дореволюционной России с середины XIX в. до 1917 г. М., 1983. С. 15.

статье, посвященной «Истории» Карамзина", Соловьев с уважением показал заслуги историографа, который блестяще завершил научную работу, начатую историками XVIII в. Выступая в Московском университете по поводу юбилея Карамзина, Соловьев сравнил его с Ломоносовым — зачинателем русской науки.

Ученый середины XIX в. связывал с Карамзиным зарождение исторического взгляда на прошлое России после длительного господства антиисторических взглядов. Речь идет о взглядах, порожденных петровскими реформами. Современники и потомки долго воспринимали Россию как творение Петра I. Карамзин же показал, что творцом русского государства был не Петр, а Иван III, что у России была история до Петра Великого. По словам Соловьева, «это был важный успех в понимании хода русской истории», это был шаг вперед в развитии исторического самосознания. Но вместе с тем Соловьев подчеркивал, что Карамзин был порождением екатерининского времени, когда русские поняли ограниченность петровских реформ. Карамзин сделал лишь первый шаг в постижении смысла русской истории.

Подлинное ее постижение и собрание воедино всех частей русской истории — это задача «нашего времени», это дело самого Соловьева.12 К. Н. Бестужев-Рюмин, один из зачинателей петербургской школы историков, выступил с юбилейной речью о Карамзине в Санкт-Петербургском университете.13 Он, как и Соловьев, с детства был знаком с «Историей государства Российского», и через всю жизнь пронес «культ Карамзина».111 Историк, конечно, сознавал, что научные требования к истории возрастают и карамзинский труд устарел, видел «недостатки Карамзина». Но " Соловьев С. М. Н. М.

Карамзин и его литературная деятельность:

«История государства Российского» / / Сочинения: В 18 кн. Кн. XVI. М., 1995.

С. 43—186.

Соловьев С. М. Исторические поминки по историке: Речь на юбилее Николая Михайловича Карамзина / / Москва. 1988. №8. С. 143—144.

Бестужев-Рюмин К. Н. Биографии и характеристики. СПб., 1882. С.

205—230; Об отношении к «Истории» Карамзина Н. Г. Устрялова, долгое время возглавлявшего кафедру русской истории Петербургского университета, см.: Дурновцев В. И., Бачинин А. Н. Прагматический бытописатель: Николай Герасимович Устрялов / / Историки России XVIII—начала XX века. М., 1996.

и С м. : Киреева Р. А. К. Н. Бестужев-Рюмин и историческая наука второй половины XIX в. М., 1990. С. 14, 133—145.

Бестужев-Рюмин находил в историографе кроме выдающихся личных качеств «редкий дар историка-источниковеда».15 Он сожалел о том, что «История» Карамзина «заброшена последующими поколениями», а между тем трудно найти другую книгу, которая могла бы у молодежи пробудить патриотизм и любовь к истории.

Один из первых специалистов-историографов И. В. Лашнюков также отдавал должное профессионализму Карамзина.

«Взгляд Карамзина на историю несравненно выше взгляда его предшественников, для которых история была только поучительною, полезной книгою, предназначенной для назидания современников и потомства, для прославления великих подвигов. Научные требования истории — разъяснение причин, внутренней связи событий... Карамзин ясно сознавал... и выполнял их, насколько это было возможно в его время».'6 Но главной особенностью «Истории» Карамзина Лашнюков считал художественное изложение материала.

Столетний юбилей Н. М. Карамзина (1866) праздновался в обстановке официальных славословий и большого энтузиазма в среде господствующей либеральной историографии не вызвал.

Впрочем, и крушения кумира не произошло. С речами о Карамзине выступили М. П. Погодин, С. М. Соловьев, К. Н. Бестужев-Рюмин, Н. А. Фирсов, а также словесники Ф. И. Буслаев, Я. К. Грот, А. Д. Галахов и др. Сознавая падение научного авторитета Карамзина, М. Н. Погодин (в молодости сдержанно критиковавший историографа) теперь более всех старался его поднять. Его двухтомная монография об историке была выдержана в панегирическом духе. Погодин писал об «исполинском труде Карамзина», равном «египетской пирамиде», о «недосягаемом величии «Истории государства Российского» — этой единственной истории в полном смысле слова, какую только имеет русская земля». Но при этом монография Погодина содержала такое изобилие фактического материала, что до сих пор сохраняет значение источника."

Бестужев-Рюмин К. Н. Указ. соч. С. 230.

" Л а ш н ю к о в И. В. Взгляд Карамзина на историю / / Николай Михайлович Карамзин: Его жизнь и сочинения. Сборник историко-литературных статей / Сост. В. И. Покровский. М., 1908. С. 131 — 132.

" Погодин М. П. Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. М., 1866. Ч. 1—2.

В ответ на официальные похвалы в адрес «бессмертного историографа» А. Н. Пыпин, выступая с либерально-демократических позиций, охарактеризовал зрелого Карамзина как представителя «непривлекательного», «упорного», «озлобленного»

консерватизма, не делая при этом различия между консерватизмом и реакционностью.18 Оценки Пыпина оказались очень живучими в отечественной науке.

Нигилистические настроения в пореформенной России, смена философских парадигм не могли не отразиться на оценках «Истории» Карамзина. Новые кумиры — Соловьев, Костомаров, Забелин, Ключевский — продвинули далеко вперед дело изучения отечественной истории. Между тем «История» Карамзина продолжала оставаться фактом русского образования и воспитания. Она вдохновляла писателей, художников, артистов, она прививала любовь к отечественной истории."

В. О. Ключевский — человек с нигилистической закваской, ироничный скептик — отмечал, что в «Истории» Карамзина отсутствует истинный историзм, как и понимание исторических закономерностей. Для Карамзина история — это театральная сцена, на которой действуют ходульные герои. Мастер историко-культурного синтеза, Ключевский констатирует, что «у Карамзина действующие лица действуют без исторической обстановки, а историческая обстановка является без действующих лиц».

При этом Ключевский высоко оценивал нравственное значение взгляда Карамзина на историю, его «нравственную правду».

«Он много помог русским людям лучше понимать свое прошлое, но еще больше он заставил их любить его. В этом главная заслуга и недостаток перед исторической русской наукой».20 Н. И. Костомаров, кажется, не оставил развернутых суждений о Карамзине. Но любование славными страницами истории Российской государственности явно не вдохновляло Костомарова, который, в частности, отмечал ошибочность взгляда "Пыпин А. Н. Очерки общественного движения при Александре I. СПб., 1871.

См.: Китаев В. А. К спорам о консерватизме Карамзина (А. Н. Пыпин и его оппоненты) / / Историографический сборник. Вып 18. Саратов, 1999.

См.: Шмидт С. О. «История государства Российского» в культуре дореволюционной России / / Карамзин Н. М. История государства Российского.

Кн. 4. М., 1988.

Ключевский В. О. Н. М. Карамзин / / Сочинения: В 9 т. Т. VII. М-, 1989.

С. 274—279.

Карамзина на Ивана Грозного: «Во всем капитальная ошибка».21 Но карамзинский метод художественного построения текста, несомненно, был близок Костомарову — для него Карамзин оставался «корифеем слова». Эта живописность «Истории» Карамзина привлекала и И. Е.

Забелина, который писал в 1873 г.:

«Единственным источником художественных исторических созерцаний остается до сих пор все тот же Карамзин, который имел достойную памяти привычку обставлять свои общие описания и изображения частными примечаниями, где всегда можно встретить живые черты времени и мест».22 Среди прочих достоинств «Истории» Карамзина авторы второй половины XIX в. отмечали и его отношение к проблеме «Россия — Запад». Тяготевший к позднему славянофильству М. О. Коялович подчеркивал в Карамзине развитие национального начала. Вся отечественная историография в глазах Кояловича была борьбой «русских» и «инородческих» изысканий. Автор с удовлетворением отмечает, что «Карамзин далеко отошел от новиковских общечеловеческих начал жизни и гораздо больше его (Н. И. Новикова. — С. М.) приблизился к пониманию русских национальных начал».23 Понять Россию, пишет Коялович, можно только «хорошим русским сердцем», какое и было у Карамзина-сентименталиста. Несомненно, исследователь проявил непонимание идейной позиции Новикова, а также европейских истоков сентиментализма Карамзина. Коялович, как и все националисты, мифологизировал концепцию Карамзина, когда писал, что тот «отодвинул» русскую культурную историю в древность, показал самобытность русской государственности, создал образ «нравственной монархии». Автор изображает историографа предтечей славянофилов, но вместе с тем отмечает, что у Карамзина в отличие от славянофилов были слабо освещены такие «внутренние явления русской жизни, как русская община, вече, земские соборы, боярская дума»."

Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. М., 1989.

С.7.

Цит. по: Шляпкин И. А. Первый русский историк Н. М. Карамзин (1766-1826). Пг., 1916. С. 38.

Коялович М. О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. СПб., 1884. С. 165.

Там же. С. 184.

Более тонкое понимание роли Карамзина в разрешении вечной оппозиции «Россия — Запад» проявил Ф. И. Тютчев в стихотворении, приуроченном к столетнему юбилею Карамзина:

–  –  –

Таким образом, отечественной историографии второй половины XIX в. даже в лице ее самых строгих скептиков и корифеев было что взять у Карамзина. Карамзинская традиция оставалась живой.

Полемика вокруг «Истории государства российского» Н. М. Карамзина новой силой разгорелась в конце XIX — начале XX в.

Новую попытку «развенчать кумира» сделал П. Н. Милюков. 26 Исследователь верно заметил, что Карамзин оставался знаковой фигурой для русской историографии и не подлежал «спокойной критической оценке». Но содержалась пи таковая в работе самого Милюкова?

Автор «Главных течений русской исторической мысли» явно раздражен позицией панегиристов Карамзина — Погодина, Бестужева-Рюмина, Кояловича. С высоты научных требований своего времени он бросает Карамзину немало упреков: использование работ предшественников (Миллера, Шлецера, Болтина) без ссылок, зависимость от труда М. М. Щербатова: «том щербатовской истории всегда лежал на письменном столе историографа и давал ему постоянно готовую нить для рассказа и тему для рассуждения»27; ненаучный художественный метод, когда правда источников приносится в жертву «картинности изображения и изяществу слога»; отсутствие критического таланта, который компенсировался «ученостью», архаичный взгляд на общий ход русской истории и т. д. Милюков, постоянно сопоставлявший Венок Карамзину. М., 1992. С. 95.

Милюков П. Н. Главные течения русской исторической мысли. М., 1897.

Т. I. С. 114—200.

" Там же. С. 124.

русскую историческую мысль с западной, замечает, что в эпоху Карамзина совершался переворот в науке, рождалась идея «философской истории». Российский историограф при этом остался глух к новым веяниям, он «сознательно сторонился всего нового». А потому окончательный приговор Милюкова звучал весьма сурово: развитие науки шло не через «"Историю государства Российского", а мимо нее» 28 ; у Карамзина не было учеников и он остается вне господствующих течений русской историографии. Некоторые оговорки о находках источников и значении примечаний не смягчали общей суровой оценки, которую Милюков повторил в популярном энциклопедическом словаре.29 И вновь встает вопрос, только ли научной объективностью руководствовался Милюков в своей оценке Карамзина? Пытаясь выяснить возможные причины нарушения принципа историзма в оценках «Истории» Карамзина, можно предположить, что, вопервых, Милюков полагал, что только современная ему историческая мысль в России стала подлинно научной, не уступающей европейским стандартам; во-вторых, Милюков все-таки смотрел на русскую историографию с точки зрения освободительного движения. Милюков не только заметил противостояние Карамзина и декабристов, но и сам противостоял царизму и официальномонархической историографии, продолжавшей традиции Карамзина. Автор «Записки о древней и новой России» был для Милюкова «plus royaliste que le roi». А если учесть, что К. П. Победоносцев, подобно Карамзину, подал Николаю II записку о необходимости сохранять самодержавие в полной силе, которая текстуально была близка к «Записке» Карамзина30, то становится понятным, что высказывания Милюкова били не мимо цели.

Чрезмерную строгость суждений Милюкова сразу же отметил К. Н. Бестужев-Рюмин в биографической статье о Там же. С. 159.

"Энциклопедический словарь (Брокгауз и Ефрон). Т. XIV. СПб., 1895.

С. 440—442.

С м. : Начало царствования Николая II и роль Победоносцева в определении политического курса самодержавия / / Археографический ежегодник за 1972 год. М., 1974. С. 311—318. Благодарю Ю. Г. Степанова за указание на текстуальную близость записок Карамзина и Победоносцева.

Карамзине. 3 ' Дотошный В. С. Иконников в своем «Опыте русской историографии» скрыто полемизировал с Милюковым. Он существенно скорректировал некоторые милюковские замечания. Он подчеркнул, как далеко ушел Карамзин от Щербатова, благодаря языку своего сочинения, вследствие чего у Карамзина было гораздо больше читателей; Карамзин удвоил по сравнению со Щербатовым количество использованных летописных списков (40 против 21), при этом привлек лучшие из них; Карамзин в целом собрал гораздо больше материалов и гораздо лучше их использовал — «в его "Истории" упоминается свыше 350 авторов и изданий; в отличие от Щербатова, Карамзин не терялся в мелочах и гораздо лучше разбирался в вопросах генеалогических и хронологических».32 Наконец, Иконников признает критический талант Карамзина, проявившийся в примечаниях. «Сюда, в эти примечания должны и теперь ходить, учиться каждый занимающийся русской историей и каждому будет чему тут поучиться.

Исследования Карамзина обыкновенно чрезвычайно точны и могут опровергаться столь же точными исследованиями или новыми памятниками».33 М. М. Богословский (1904) остроумно заметил по поводу концепции «Истории» Карамзина: «Гениальные мысли всегда просты, но это было уж слишком просто». Впрочем, его вывод был не столь однозначным, как у Милюкова: «Богатый запас бедно осмысленных и достаточно обесцвеченных фактов, изящный язык, но скудные философия и археология, быстро теряющий значение текст и ценные примечания...»34 Юбилейный 1916 год тоже оказался богатым на публикации об «Истории государства Российского». В годы, близкие к юбилею, появились статьи С. Ф. Платонова, Ю. В. Готье, А. А. Кизеветтера, И. А. Шпяпкина, И. А. Линниченко, Н. Н.

Фирсова.

С. Ф. Платонов, который к тому времени прочно занял место в первом ряду отечественных историков, поставил в центр Русский биографический словарь. Ибак — Ключарев. СПб., 1897.

С. 500 — 514.

Иконников В. С. Карамзин-историк. СПб., 1912 (извлечение из 3 тома «Опыта русской историографии»).

" Т а м ж е. С. 38—39.

Богословский М. М. Историография, мемуаристика, эпистолярия. М.,1987.

С. 13—14.

своей статьи рассмотрение проблемы «Россия — Запад». Платонов не считал, что мировоззрение Карамзина развивалось от просветительского космополитизма к патриотизму. «Деятельность Карамзина, взятая в ее основных чертах, проникнута, на мой взгляд, целостным единством умонастроения и не страдает противоречиями и внутренними несоответствиями. "Европеизм" Карамзина уживался мирно с его "патриотизмом" и взаимная смена этих настроений совсем не бывала "переворотом миросозерцания". В их гармоническом соединении заключалась самая суть мировоззрения нашего писателя; она—то и дала, как кажется, такой успех произведениям Карамзина среди современного ему общества».35 Платонов развил мысль С. М. Соловьева о том, что «История» Карамзина была ответом на культурный переворот петровского времени. Как раньше брезгливо осуждали Запад, так в петровское время брезгливо стали относиться к родному прошлому. Во имя просвещения русские отреклись от старины, а Карамзин вернул русским уважение к своей старине. В «Истории» Карамзина, по мнению Платонова, был осуществлен удачный синтез национального и общечеловеческого начала: «В произведениях своих Карамзин вовсе упразднил вековое противоположение Руси и Европы, как различных и непримиримых миров; он мыслил Россию как одну из Европейских стран, и русский народ, как одну из равнокачественных с прочими наций». 36 Платонов не поддержал гипперкритицизма Милюкова в отношении Карамзина. Не поддержал его и Шляпкин в популярном очерке жизни и творчества писателя с показательным названием:

«Первый русский историк Н. М. Карамзин».37 При этом главную заслугу Шляпкин видел в популяризации русской истории среди читающих масс.

Ю. В. Готье также почувствовал нарушение историзма в высказываниях Милюкова и стремился оценивать Карамзина с точки зрения тех задач, которые ставила'русская историческая наука начала XIX в. Он отмечает внутренний конфликт труда Платонов С. Ф. Слово о Карамзине / / Статьи по русской истории (1883—1912). СПб., 1912. С. 507.

" Т а м же. С. 510.

Шляпкин И. А. Первый русский историк Н. М. Карамзин (1766—1826).

Пг., 1916. С. 37.

Карамзина — между научной добросовестностью и художественной занимательностью. Непреходящее значение историографа он видит в том, что тот впервые пробудил общественный интерес к прошлому: «Своей историей он зажег в своих современниках ярким огнем чуть тлевшую искру... любви к прошлому отечества, любви к истории. Огонь не угас...» 3 8 Точка зрения Милюкова нашла поддержку со стороны А. А. Кизеветтера. Он считает вывод коллеги (и своего партийного лидера) вполне верным и прекрасно доказанным, и тем не менее несколько смягчает категоричность милюковских суждений. Он характеризует научное значение «Истории» Карамзина как «очень скромное»; показывает нюансы в монархический схеме историка: «Карамзин разделял "единодержавие" князей киевского периода и "самодержавие" московских государей»;

уточняет общественную позицию историка: «не реакционер, но и не истинно-передовой человек», скорее консерватор. 39 В статье И. А. Линниченко отмечены лишь общие тенденции в оценках «Истории» Карамзина. Автор констатирует, что труды Карамзина до начала XX в. не потеряли в России своего публицистического значения, хотя и перестали быть предметом массового чтения.40 Революция 1917 г. оказала огромное влияние на отечественную историографию, в том числе и на оценку научного наследия Карамзина. Но в первое послереволюционное десятилетие продолжают действовать и зародившиеся ранее тенденции. Уже в начале XX в. сочинения Карамзина перестают быть активно читаемыми. По словам Ю. В. Готье, при имени Карамзина в широких слоях читателей вспоминается «что-то сентиментальное, скучное, слащавое и давно забытое».'" С 1903 г. начинается перерыв "Готье Ю. В. Памяти Карамзина, как историка //Исторические известия.

1917. № 1. С. 13.

Кизеветтер А. А. Н. Н. Карамзин / / Русский исторический журнал. 1917.

Кн. 1—2. С. 16, 17, 26.

Линниченко И. А. Политические воззрения Н. М. Карамзина (К столетию выхода в свет «Истории государства Российского») / / Голос минувшего. 1917.

№1.

Готье Ю. В. Указ. соч. С. 6.

в издании «Истории государства Российского», затянувшийся до 1988 г.42 В 1920 г. в Казани переиздается статья Н. Н. Фирсова, написанная ранее для Энциклопедического словаря Гранат.43 В оценках казанского профессора чувствуется влияние выводов П. Н. Милюкова («История» — более литература, чем научное знание, автор — «эклектик и компилятор» и т. д.), но он признает «Историю» крупным явлением русской историографии и вслед за Иконниковым пишет о ее самостоятельном источниковедческом значении. Подводя общий итог, Н.Н. Фирсов (в дополне- §| ние к энциклопедической статье) дает высокую историческую оценку Карамзину как одному из лучших людей своей эпохи:

«Он был искренним врагом насилия, сторонником просвещения и не боялся говорить царям "истину" (как он ее понимал) и даже не с улыбкой, а с горькой слезой и скорбью...» 44 Не сказался ли в этих словах «революционный» опыт автора статьи?

Своеобразным продолжением линии Милюкова было выступление М. Н. Покровского — самого влиятельного советского историка 1920-х гг. 4 5 Конечно, в политических суждениях Покровский был гораздо радикальнее своего кадетского предшественника. Конечно, появились новые факторы, которые, например, делали неприемлемым для большевистского историка патриотизм Карамзина. Но, по сути, Покровский повторил вывод Милюкова о том, что «Карамзинская теория устарела в день своего появления». Монархический труд Карамзина является для Покровского идеологически чуждым, а потому «нельзя изучать русскую историю по Карамзину». Поражают цинизм и прямота, с которой Покровский осуждает идеологию Карамзина, но не политическую ангажированность историка как таковую.

Не принимая «заказного сочинения, оплаченного царем» и «вдохновленного торговым капиталом», Покровский далее продолжает:

«Когда наш брат теперь напишет что-нибудь новое — куда он "Николай Михайлович Карамзин. Указатель трудов, литературы о жизни и творчестве. 1883—1993. М., 1999. С. 36.

"Энциклопедический словарь. Изд. 7-е. М., 1914. Т. 23. С. 458—466.

" Ф и р с о в Н. Н. Николай Михайлович Карамзин / / Исторические характеристики и эскизы (1820—1920). Т. 2. Казань, 1922. С. 220.

"Покровский М. Н. Борьба классов и русская историческая литература / / Избранные произведения. Кн. 4. М., 1967. С. 280—293.

7* идет? Он идет в Коммунистическую академию и там читает». А Карамзин нес свое произведение к царю.

Во второй половине 1920-х гг., когда противостояние между марксистами-«покровщиками» и представителями старой научной школы усилилось, продвигаясь к своей трагической развязке, с докладом о Карамзине (в день столетия со дня его смерти) в Академии наук выступил С. Ф. Платонов.46 Бросая ретроспективный взгляд на отношение русской историографии к Карамзину, Платонов отмечает, что смелая и уместная для своего времени критика Н. А. Полевого через 60 лет была усвоена Милюковым, который «занимался сведением счетов с прошлым русской исторической науки». В гораздо большей степени эти слова можно было отнести к М. Н. Покровскому, но его имени Платонов не называл. Автор заявил о своей принадлежности к той линии в оценке «Истории» Карамзина, которая была представлена работами С. М. Соловьева, К. Н. Бестужева-Рюмина, В. С. Иконникова.

Как и в статье 1911 г., Платонов подчеркивает гармонию национальных и общечеловеческих элементов в творчестве Карамзина, но главный акцент на этот раз он делает на научных заслугах историографа, которые рассматривает как его уроки потомству: Карамзин продолжил, довел до совершенства наблюдения историков XVIII в.; значительно расширил круг источников; тщательно обработал обширный материал, сумел придать ему изящную литературную форму. Платонов отмечает у Карамзина стремление выйти за рамки узко-классовых интересов, «стремление к безусловной истине и общему добру». «На трудах Карамзина все мы в свое время учились тому, как честно следует работать историку. Не лишним будет заметить, что и в настоящее время многие могли бы не без пользы этому научиться именно у Карамзина», — заключает он. 47 Рассматривая выступление Платонова в широком контексте драматических событий отечественной науки 1920-х гг., С. О. Шмидт справедливо оценил его как факт «сопротивления русской интеллигенции Платонов С. Ф. Карамзин-историк / / Отечественные архивы. 1993. №2.

Там же. С. 54.

навязываемой ей официальной идеологии и системе поведения, защиты ею достоинства науки и интеллигента»/8 «Академическое дело» 1929 г. привело к почти полному упразднению исторической науки в СССР, а ее восстановление в правах с середины 1930-х гг., как известно, сопровождалось усилением идеологического диктата и новым витком репрессий.

Тем не менее, к концу 1930-х гг. стало ясно, что без обращения к историографии невозможна подготовка профессиональных кадров, невозможно научное продолжение по целому ряду проблем дореволюционной истории. Историографические опыты Милюкова и Покровского не отвечали политической конъюнктуре, поэтому было заявлено о необходимости «заняться критическим пересмотром всей дореволюционной российской и советской историографии».'" Вышедшая в 1941 г. книга Н. Л. Рубинштейна «Русская историография» была ответом на этот «вызов времени» и притом отличалась научной основательностью. Читатель этого учебного пособия мог получить широкое и в то же время конкретное представление о взглядах Карамзина, его источниках и методах работы с ними, о его исторической концепции. Общая оценка Рубинштейна оказалась двойственной. Сначала автор как будто опровергает Милюкова, утверждая, что «карамзинская история сыграла свою роль в развитии русской историографии». Но затем он не менее строго, чем Милюков, судит Карамзина за то, чего тот не дал исторической науке своего времени: «Исторической науке XIX века нечего было взять у него, ничего своего он в историческую науку не внес. Для науки его "История" уже устарела, когда вышла в свет».50 Остается неясным, а как же быть с отмеченным самим Рубинштейном богатством новых источников и «тонким критическим чутьем Карамзина»? Спрашивается, разве не на материале «Истории» Карамзина оттачивали свое мастерство первые «критики» и «философы» в русской историографии?

Шмидт С. О. Доклад С. Ф. Платонова о Н. М. Карамзине 1926 г. и противоборство историков / / Археографический ежегодник за 1992 год. М.,

1994. С. 74.

"Историк-марксист. 1940. №12. С. 4. См. также: Исторический журнал.

1941. №2. С. 158.

so Рубинштейн Н. Л. Русская историография. М., 1941. С. 188.

Шагом назад по сравнению с учебником Н. Л. Рубинштейна (в конце 1940-х гг. он подвергался суровой и несправедливой критике) был раздел, посвященный Н. М. Карамзину, в «Очерках истории исторической науки в СССР». Написанный И. К. Додоновым, он содержал в себе минимум позитивной информации и максимум идеологических штампов. В результате получилось, что Карамзин развивался под влиянием растущего крестьянского движения, чтобы сделаться в итоге «закоренелым крепостником». Автор «Истории государства Российского» предстает «идеологом реакционных дворянско-аристократических кругов», дворянско-монархическим реакционным историком, «чуждым (! — С. М.) приемам критического использования источников».51 Насилие идеологии над наукой, признание теории (единственно верной) главным фактором исторической науки, вызывало ответную реакцию у профессиональных историков, не разучившихся работать с историческими источниками — таковые сохранялись в самые глухие периоды советской истории. С. Б. Веселовский писал: «Нет надобности говорить и спорить о том, что Карамзин как историк устарел во многих отношениях, но по своей авторской добросовестности и по неизменной воздержанности в предположениях и домыслах он до сих пор остается образцом, не досягаемым для многих последующих историков, у которых пренебрежение к фактам, нежелание их искать в источниках и обрабатывать соединяются с самомнением и с постоянными претензиями на широкие и преждевременные обобщения, не основанные на фактах».52 В историографии русского зарубежья традиции дореволюционного изучения Н. М. Карамзина поддерживают А. А. Кизеветтер, В. В. Зеньковский, Г. В. Вернадский и др. Как и в статье 1917 г., в работе 1931 г. Кизеветтер подчеркивает поиски Карамзиным «серединного» политического пути. «Карамзину действительно было не по пути с действительно передовым меньшинством своего времени. Он не находился в авангарде общественного движения. Но он и не плелся в заднем ряду. Он Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 1. М. 1955. С. 277—287.

Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963. С. 15.

предпочитал пребывать в самой его серединной гуще». 53 Политическую «двуликость» Карамзина отмечает и В. В. Зеньковский. Философ также подчеркивает роль Карамзина в секуляризации русского национального сознания: «В охранительном патриотизме Карамзина церковное обоснование учения о власти подменяется заботой о славе России, мощи и величии ее. Это обмирщение былой церковной идеи заменяло церковный пафос эстетическим любованием русской жизнью, русской историей».5i Г. В. Вернадский дает спокойную и в то же время очень высокую оценку Карамзину-историку, вокруг трудов которого он выстраивает всю характеристику русской историографии первой трети XIX в.55 Если названные авторы русского зарубежья ничего принципиально не меняли в устоявшихся оценках наследия Карамзина, то В. В. Леонтович, порывая с давней, идущей от А. Н. Пыпина традицией, пытается представить зрелого Карамзина как своеобразного представителя русского либерализма.56 В реабилитации Карамзина-историка большую роль сыграли историки литературы, В первую очередь — Ю. М. Лотман. В его статье 1957 г. было отмечено, что оценки Н. М. Карамзина «лишены научной объективности».57 Исследователи-филологи за ярлыком «дворянского монархизма» увидели живого человека, яркую личность, выдающегося писателя, мыслителя, деятеля культуры, вполне сопоставимого с Петром I, Ломоносовым, Пушкиным.

В 1970—1980-е гг. Карамзин вновь становится знаковой фигурой в советской гуманитарной науке. Благодаря работам Ю. М. Лотмана, Г. П. Макогоненко, Н. Д. Кочетковой, В. Э. Вацуро, Л. Н. Лузяниной, Л. Г. Кислягиной, В. П. Козлова, С. А. Космолинской и др. было достигнуто более глубокое понимание историзма Минаева Н. В. Вопросы государственности и развития русской общественно-политической мысли начала XIX в. в оценке дореволюционной, зарубежной и советской историографии / / Историографический сборник. Вып 7. С. 76—77.

" Зеньковский В. В. История русской философии. Т. 1. Ч. 1. Л.,

1991. С. 140.

"Вернадский Г. В. Русская историография. М., 1998. С. 69—75 и след.

"Леонтович В. В. История либерализма в России. 1762—1914. М., 1995;

Китаев В. А. Указ соч. С. 167—159.

"Лотман Ю. М. Эволюция мировоззрения Карамзина (1789—1803) / / Учен, зап. Тартуск. гос. ун-та. Вып. 51. 1957. С. 122—162.

Карамзина, произошел отход от одномерного представления об его общественно-политических взглядах, были выявлены новые источники «Истории государства Российского».58 Вместе с тем появилась и некоторая тенденция приблизить Карамзина к «передовой» общественности его времени, к Пушкину, декабристам. С выходом новых исследований не могли не смягчиться и общие оценки Карамзина-историка в учебных пособиях по историографии.59 В 1979 г. высочайшая оценка труда Карамзина (с упором на его патриотическое значение) прозвучала в партийном журнале «Коммунист», публикации которого тогда носили директивный характер: «...несмотря на реакционную тенденцию некоторых выводов, труд Карамзина — явление грандиозное, плод ума могучего, светлого, проникнутого любовью к родине,.

.. можно соглашаться или не соглашаться с историком, но нельзя недооценивать значение его научного подвига во славу России».60 Популяризации исторического наследия Карамзина способствовала книга А. В. Гупыги «Искусство истории», в которой автор поставил вопрос о необходимости переиздания «Истории».61 Новое понимание Карамзина и его «Истории», сложившееся в элитарном научном сознании, стало достоянием массового читателя благодаря выходу книги Е. Осетрова «Три жизни Карамзина» (М., 1985, в 1982 г. опубликована в журнале «Волга») и особенно — книги Н. Я. Эйдепьмана «Последний летописец»

(М., 1983). Роль Эйдельмана в «открытии» Карамзина, кажется, сопоставима с ролью самого Карамзина в «открытии» русской истории. В этой книге уже не было привычного для советской историографии штампа: «с одной стороны..., с другой С м., например: XVIII век. Сб. 13: Проблемы историзма в русской литературе. Конец XVIII—начало XIX в. Л., 1981; Кислягина Л. Г. Формирование общественно-политических взглядов Н. М. Карамзина (1785—1803 гг.) М., 1976; рец. Ю. М. Лотмана / / История СССР. №5; Космолинская Г. А. Об иностранных источниках «Истории государства Российского» / / Вопросы истории. 1986. №3 и др.

См.: Историография истории СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции / Под ред. В. Е. Иллерицкого и И. А. Кудрявцева. М., 1971; Сахаров А. М. Историография истории СССР.

Досоветский период. М., 1978.

ВолковГ. Н. «Я числюсь по России»: К 100-летию со дня рождения А. С. Пушкина / / Коммунист. 1979. №8. С. 72.

" Гулыга А. В. Искусство истории. М., 1980. С. 176.

стороны...» Автор показывает героя, его личность и его «Историю» как безусловную ценность русской культуры. Карамзин-монархист, показывает Эйдельман, — это сторонник идеальной просвещенной монархии, отнюдь не апологет реального российского самодержавия. Пушкинскую характеристику «Истории» Карамзина как «подвига честного человека» Эйдельман дополняет: «это был и подвиг свободного человека». Несомненно, для автора это было важно сказать в апогее советского «застоя».

А. Е. Шикло настаивает на том, что Карамзин принадлежит к дворянской историографии последней трети XVIII — первой трети XIX в., но при этом отмечает, что «требуется глубокое и всестороннее исследование его исторических взглядов в контексте с предшествующей и современной ему историографической ситуацией».62 Ю. М. Лотман писал, что уже с 1960-х гг. происходит ощутимый процесс возрождения Карамзина как активно читаемого автора 63, но настоящее «возвращение Карамзина» началось во второй половине 80-х гг. XX в. Гласность, возвращение запретной литературы, дискредитация «продажной» советской историографии подогрели общественный интерес к «Истории» Карамзина. С 1988 по 1995 г. было осуществлено десять изданий «Истории государства Российского».64 Среди них выделяется репринтное издание 1988 г.65 Оно сопровождалось статьями Д. С. Лихачева, Ю. М. Лотмана, С. О. Шмидта, В. П. Козлова, которые придали изданию значение крупного научного и культурного события. Весьма показательной была публикация

–  –  –

«Истории» Карамзина на страницах журнала «Москва»

(1988—1989 гг.) Научные примечания Карамзина здесь были опущены. По свидетельству библиотекарей, журналы пользовались неизменным читательским спросом, о чем и сегодня свидетельствует их потрепанный вид. В 1989 г. начало выходить академическое издание «Истории государства Российского»

Н. М. Карамзина под редакцией А. Н. Сахарова (подготовка текста — В. М. Живова, В. Ф. Афиани, В. П. Козлова), сопровождаемое научными статьями и обстоятельными комментариями специалистов по каждому периоду отечественной истории.

Нельзя не отметить и научное издание «Записки о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях», осуществленное А. Сегенем, с сопроводительной статьей Ю. М. Лотмана, в которой автор предлагает отказаться от оценки взглядов Карамзина в рамках оппозиции «прогрессивный — реакционный». 66 Крупным научным событием стала книга Ю. М. Лотмана «Сотворение Карамзина» ( М., 1987), в центре которой находится история строительства личности, сотворение писателя. Для Лотмана Карамзин был «воплощением независимости, честности, уважения к себе и терпимости к другим не в словах и поучениях, а в целой жизни». 67 Но «История государства Российского» не была в центре внимания исследователя.

В книге В. П. Козлова «"История государства Российского" Н. М. Карамзина в оценках современников» ( М., 1989) не только проанализировано отношение современников к труду историографа, но и показана выдающаяся роль Карамзина в историографии начала XIX в. Называя «Историю» воплощением официальной дворянской историографии, автор не отказывается от классовых критериев в оценке общественно-политической позиции Карамзина. Отмечает он и примеры «потребительского» подхода Карамзина к источникам. В цепом историки оказывались строже в оценке Карамзина, чем литературоведы. Об этом свидетельствует и учебное пособие по историографии " С м. : Китае» В. А. Указ. соч. С. 159—163.

Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М., 1987. С. 308.

Шапиро А. Л. Русская историография с древнейших времен до 1917 г.

М., 1993. С. 293—313.

А. Л. Шапиро — одно из новейших на сегодня.68 Научный опыт последних десятилетий свидетельствует о том, что «История»

Карамзина как гармоничное явление, сочетающее в себе науку и искусство, политику и нравственность, европеизм и патриотизм, оказалась востребованной российским обществом конца XX века.

В литературе уже отмечалось, что Карамзин парадоксальным образом оказался привлекательным для людей различной политической и мировоззренческой ориентации.69 Одних привлекает в Карамзине государственник, певец «великой России», историк империи, монархист. Для других Карамзин — идеал свободной личности, творящей себя, европеец, рационалист-труженик, лишенный пресловутой российской расхлябанности. Карамзин выступает в наши дни как своеобразный вариант «русской идеи».

Но в такой роли Карамзин едва ли может избежать известного упрощения и идеализации.70 Человек, который пережил конец света / / Венок Карамзину. М.,

1992. С. 42—43.

См.: Сахаров А. Н. Бессмертный историограф: Николай Михайлович Карамзин / / Историки России. XVIII — начало XX века. М., 1996.

–  –  –

Повести Карамзина с точки зрения их взаимодействия с разнообразными повествовательными пластами современной писателю литературы изучались недостаточно. Сложный мир литературных явлений последней трети XVIII века, многообразие способов повествования трудно поддаются научному осмыслению.

Традиции европейского «готического» романа в повести «Остров Борнгольм» отметил В.Э.Вацуро. В дальнейшем его работа во многом определила подходы к анализу повести в учебнометодической литературе, чаще всего сводящей ее поэтику к традиции европейского «готического» романа. Для самого же В.Э.Вацуро это не было так однозначно. К 1793 г., когда создается «Остров Борнгольм», русская литература, как пишет исследователь, «оказывается уже эстетически подготовленной к восприятию "готического" романа в его сентиментальном варианте, и элементы его поэтики органически включаются в число привычных поэтических средств».1 В европейской литературе жанр вырастает из средневековой повествовательной культуры, выработавшей классическую форму рыцарского романа. Для Шефтсбери и философов-просветителей термин «готический» означал — «искусство ложное, чудовищное, совершенно невозможное в природе и возникшее из убогого наследия рыцарских времен».2 «Обычно "готический" роман, — пишет М.Б.Ладыгин, — генетически связывают со средневековым рыцарским романом. И это совершенно Вацуро В.Э. Литературно-философская проблематика повести Карамзина «Остров Борнгольм» / / Державин и Карамзин в литературном движении XVIII — начала XIX в. XVIII век. Л., 1969. Сб.8. С.194.

Алексеев М.П. Английская литература. Очерки и исследования. М., 1991.

С.213.

Т.И.Ро-жмоаз 109 верно».3 Литературная техника «готического» романа, замечает Вацуро, подготавливалась исподволь в произведениях Флориана, Бакюляра д'Арно, Прево, в пределах немецкого «рыцарского романа».•* Проникновение «готической» литературы в Россию историки культуры относят к началу XIX в., особенно к 1810-м годам. Начало процесса связывают с 1790-ми годами, переводятся классические образцы жанра. 5 Но тогда когда Карамзин в каком-то отношении, пишет Вацуро, «даже предвосхищал традицию классической "готической" литературы, или, во всяком случае, шел ей параллельно...»6 По воспоминаниям поэта И.И.Дмитриева, первым литературным опытом Н.М.Карамзина был перевод книгопродавцу Миллеру. Карамзину 17 лет, и это середина 1780-х годов/ Известно также, что среди огромного числа литераторов, привлеченных Н.И. Новиковым к переводческой деятельности, был Н.

М.Карамзин. К концу века и в издательском, и переводческом деле «все большее значение стал приобретать коммерческий фактор». В этом процессе Новиков не был исключением. Переводы составляли около двух третей издававшейся им художественной литературы, причем в отборе сочинений «явно проявлялось стремление популяризовать произведения французских просветителей и создателей романа нового типа». Подавляющее число книг этого времени переводилось с французского, сказывалась распространенность французского языка в обществе.8 Увлечение французской литературой переносило на русскую почву жанровый стереотип рыцарского романа. Поздний галантно-приключенческий роман, когда во Франции «Новые стремились к обновлению тематики и литературной формы» (Гайдукова А.Ю.), активно перерабатывает восточные мотивы и сюжеты. Исследователи неоднократно писали о причудливом сочетании в художественных текстах этого времени Запада и Востока, о новых возможностях художественного воображения, что дала европейской литературе поэтика восточной сказки. В этой связи Ладыгин М.Б. Романтический роман. М., 1981. С.25.

'Вацуро В.Э. Указ. соч. С. 194.

Там же. С.191, 192.

' Т а м ж е. С.194.

' История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь.

XVIII век. Проза. СПб., 1995. Т.1. С.190, 214.

Там же. С.220.

любопытна история текста позднего французского средневековья «Романа о Петре и Магепоне» (XV в.), выстроенная В.Д.Кузьминой в работе «Рыцарский роман на Руси». Сокращенное переложение романа на русском языке известно с XVII века. В XVIII веке во Франции роман выходит в обработке Жана де Кастилона. По выводам В.Д.Кузьминой, французский литератор свободно обращался с первоисточником: развернул едва намеченные эпизоды, ввел вставные новеллы, рассуждения на общественно-политические темы, а чтобы усилить занимательность придает восточный колорит рассказу о жизни Петра у Султана.' Н.И.Новиков выбирает именно этот текст для своего издания 1780 года. Стиль занимательного, развлекательного чтения не отталкивал издателя. Второе издание сказок «Тысяча и одна ночь», начиная с 6 тома, проходило в типографии Новикова (1768 — 1789 гг.). В 1780 году он издает шесть частей «Тысяча и одно дурачество, французские сказки» и начинает издание десяти частей «Русских сказок» В.Левшина. «Угадывал общий вкус и не забывал частного», — писал об издательской деятельности Новикова Н.М.Карамзин.

Безусловно, можно говорить о том, что переводческая деятельность была для многих начинающих авторов «школой литературного мастерства».10 Достаточно вспомнить значение «перелагательного направления». По словам Карамзина, «иное для идей, иное для слога» переводит он для «Пантеона иностранной словесности».11 Повесть Карамзина опубликована в альманахе «Аглая» в 1794 году. Попытаемся связать повествовательную манеру писателя с творческим опытом других современников. Прочтение на фоне популярной художественной литературы позволит ярче разглядеть авторский поиск. В сопоставительный ряд могут войти переводные тексты, определявшие художественные вкусы читателей и влиявшие на повествовательную манеру начинающих литераторов; тексты оригинального происхождения, творческая фантазия которых ориентирована на читательский вкус. Подсказку в подборе такого круга литературы дает авторское вступление

–  –  –

к повести. «Друзья! прошло красное лето, златая осень побледнела, зелень увяла, дерева стоят без плодов и без листьев, туманное небо волнуется, как мрачное море, зимний пух сыплется на мрачную землю... укроемся в тихом кабинете своем!

Время не должно тяготить нас: мы знаем лекарство от скуки...

Сядем вокруг алого огня и будем рассказывать друг другу сказки, и повести, и всякие были».12 В основе обещаемого автором сюжета — «странствия» героя-повествователя в чужих землях.

«... Видел много чудного, слышал много удивительного, мно- 5fe roe вам рассказывал, но не мог рассказать всего, что случилось со мною. Слушайте — я повествую — повествую истину, не выдумку».

Для литературы последней трети XVIII века такие конструкции начала были весьма характерны. Оформилось два приема «рассказывания». Один прием ближе к сказкам «1001 ночи» — рассказчик забавляет слушателей, поучает, нанизывая одну историю на другую. Эта повествовательная форма «старается связать отдельные рассказы в одно целое каким-нибудь побочным обстоятельством», — писал А.Н.Пыпин в «Очерках литературной истории старинных повестей и сказок русских».13 Другой тип повествования ближе к романам-путешествиям, когда герой встречает разных людей, слушает истории их жизни, сам попадает в разные ситуации. Влияние первого типа повествования неоднократно отмечали исследователи в целом ряде текстов.

В.Шкловский по этому поводу пишет следующее: «Прием рассказывания очень часто применялся во второй половине XVIII века, после успеха "1001 ночи". Принята была смена рассказа с перерывами».14 Развитие этого приема исследователь видит в «Несчастном Никаноре или Приключения жизни российского дворянина Н...» ( М., 1787-1789 гг.), в «Крестьянских сказках, или Двенадцать вечеров. Для препровождения праздного времени» ( М., 1790 г.).

До 1794 года переводит Карамзин «Новые Мармонтелевы повести». Печатает их сначала в журнале в 1791 — 1792 годы, Карамзин Н.М. Сочинения: В 2 т. Л., 1984. Т.1. С.519.

Пыпин А.Н. Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских. СПб., 1858. Кн.IV. С.73.

Шкловский В.Б. Матвей Комаров, житель города Москвы. Л., 1929.

С. 236.

затем они выходят отдельным изданием.15 Важно заметить, что повести организованы во многом именно этим приемом: рассказывание в кругу друзей, в минуты деревенской скуки. Например, повесть «Деревенские завтраки» (еще один способ членения единого повествовательного пространства: ночи, вечера, дурачества, завтраки). В повести «душою дружеского общества» была одна женщина, и всякий раз, когда у нее собирались пить чай «хозяйка любила нам рассказывать истории прошедших времен, а мы любили слушать ее». 16 В повести «Приятный вечер» героиня госпожа Верваль, во время парижских событий удалилась в деревню со своими друзьями. Вечерами «каждый из любезных ея гостей рассказал в свою очередь самый счастливый случай жизни своей или по крайней мере один из счастливейших...» ( с.64).

Возможно, что в сборнике «Мои безделки» (1794) Карамзин задумал использовать этот же прием. Мы имеем в виду текст «Калиф Абдул-Раман», где Карамзин призывает: «Авторы моего отечества! Вот предмет достойный вашей живописной кисти! Вот обширное поле для вашего воображения! Напишите мне: десять счастливых дней Калифа Абдул-Рамана !» Десять счастливых дней могли стать десятью занимательными повестями.

Любопытный материал дает неоконченная повесть Карамзина «Лиодор», где история жизни героя составила основу сюжета. Этот же прием использует Карамзин в сказке «Дремучий лес»: «Вы на меня смотрите, любезные малютки! Вы хотите, чтобы я под шум ветра, под тению сизых облаков, рассказал вам какую-нибудь старинную быль, жалкую или ужасную...»

Начало повести «Острова Борнгольм» настраивает нас на повествование, по типу многочисленных историй, названной выше литературы. На первый взгляд, так оно и будет. «Ощущение наперед заданной меры» (Аверинцев С.С.) живет уже в авторском вступлении.

История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь.

XVIII век. Проза. С. 272.

' 6 Новые Мармонтелевы повести, изд. Н.Карамзиным. М., 3-е изд. 1822.

С.2. В дальнейшем страницы цитируемого текста будут указаны внутри стаПроцесс сближения элитарной и массовой литературы проходит как раз в последнюю четверть XVIII века. О намерении Карамзина «оттолкнувшись от "плохого", создать "хороший" русский роман» пишет И.А.Гурвич. В заглавии «Рыцарь нашего времени» исследователь видит противопоставление рыцарям былых времен. «Думается, это была попытка вступить в контакт с массовой аудиторией, для которой слово «рыцарь» — сигнал знакомого и желанного чтения, попытка привлечь внимание читателя в надежде перестроить его рецепцию».17 Материал повести «Остров Борнгольм» показывает, что перестройка рецепции идет главным образом путем нарушения жанровых стереотипов, переосмысления известных читателю ситуаций.

" Гурвич И.А. Беллетристика в русской литературе XIX века. М., 1991.

С.14,15.

–  –  –

РОМАНТИКА ДРУЖБЫ В ЛИРИКЕ

Н.М. КАРАМЗИНА И А.С. ПУШКИНА Истоки темы дружбы обнаруживаются в поэзии Н.М. Карамзина, где впервые личность осознается как эстетический феномен. Карамзин, преодолевая моралистическую норму классицистов, разделявших государственное и личное в характере человека, по-новому осознал внутренние возможности душевной жизни, преодолевающей устоявшиеся нормы и стандарты общественного поведения человека.1 Пушкинское представление о ценности поэтической дружбы возникло в период перехода от сентименталистской к романтической поэзии на рубеже XVIII — XIX веков. Возникший в литературе новый взгляд на дружбу имеет в своей основе предромантическое представление о безусловной ценности человеческой индивидуальности и связанное с ним противопоставление официальных объединений людей по социальному признаку и в рамках государственных установлений особым союзам, в которых доминируют личные симпатии и привязанности. В них стремление людей к некой новой общности обуславливается не кастовой соотнесенностью, а сходством чувств, родственными переживаниями, сходными эмоциями и даже аффектами. Поэты следовали за великим Руссо, провозгласившим дружбу как «самый священный из всех» договоров, заключаемых между людьми.2 ' См.: Кочеткова Н.Д. Литература русского сентиментализма: Эстетические и художественные искания. СПб., 1994.

Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании. СПб., 1913. С.223.

Для Карамзина дружба является главной ценностью в жизни имеющей непреходящее значение, поскольку ее не могут заменить ни слава, ни деньги, ни чины. Дружба дается человеку свыше («дар небес»), она не может быть приобретена за заслуги.

Карамзин, по сути, первым утверждает культ дружбы на основе предромантической концепции жизни:

–  –  –

Чувство дружбы утверждается сентименталистами как мирная радость в противовес воинским доблестям, которые воспевались их предшественниками. Нередко целью жизни становятся утехи дружбы и любви. Сентименталисты стремятся посвятить жизнь человека деятельным наслаждениям души, не причиняя никому зла и обретая удовольствие от созерцания собственного благородства. Карамзин, однако, не идеализирует чувство дружбы и не придает ему универсального статуса, как это произойдет у подлинных романтиков.

Для Карамзина дружба может служить лишь временным убежищем от невзгод:

–  –  –

В свете общей пессимистической концепции жизни Карамзина, истоки которой во многом связаны с масонской традицией, им утверждается тщетность усилий людей обрести счастье в земной 'Карамзин Н.М. Полное собрание стихотворений. М.;Л., 1966. С.57. Далее цитирую стихотворные тексты Карамзина по данному изданию, указывая в тексте в скобках страницы.

жизни, которая является таковой и субъективно (в силу конечности отдельного индивида) и объективно ( в силу гибели и материальной реальности):

–  –  –

Карамзин предпринимает попытку изолировать внутренний мир человека от его связей с внешним, где царствует дисгармония и пороки. Любая государственная политика чревата злыми намерениями, истинное совершенство может существовать, по его мнению, лишь вне рамок светских условностей и фальши. Программными в этом отношении стали послания Карамзина 1794 года Дмитриеву и Плещееву, в них его кодекс дружбы приобретает пространную мировоззренческую мотивировку. По Карамзину, человек не в состоянии достичь совершенства ни в общественной, ни в целом земной жизни.

Только юность позволяет поэту на минуту исполниться мечтой исправить род людей от присущих им изначально пороков:

–  –  –

Умудренный итогами столь грустных наблюдений, Карамзин в отличие от классицистов не видит пользы в непосредственном воздействии на нравственное состояние общества и предлагает посвятить земную жизнь семейно-дружеским наслаждениям, когда никому нельзя причинить зла.

Первое место среди истинных удовольствий занимает ценность дружбы:

–  –  –

Кодекс сентименталистской дружбы последовательно развивается в послании Карамзина А.А. Плещееву. В рамках светской условности «естественное чувство счастья» невозможно, но оно становится предметом желания все большего круга людей, множатся проекты общественного переустройства, в центре которых находится проблема счастья. Однако «слова казалися прекрасны, но только были несогласны» (141), так как ни слава, ни почет, ни обладание престолами и алтарями никак не способствуют его достижению — даже отшельник, навсегда прощаясь с миром, «в тоске жизнь свою скончает», а «химеры, адские мечты, / / Плоды душевной пустоты» страхом ум его затмевают. Более того одиночество таит в себе опасность сумасшествия.

Поэтому человек вынужден жить в обществе вопреки его мыслимым и немыслимым несовершенствам:

А.А.Смириов

–  –  –

И единственной антитезой подобному состоянию оказывается опять дружба. Только люди, состоящие в дружеских отношениях, наделены всей «суммой» истинных отношений чувствительности — отзывчивостью, добротой, сострадательностью, бескорыстием, способностью к самопожертвованию.

Дружба у Карамзина становится формой истинной гражданственности: один человек самоотверженно и самозабвенно привязывается к другому, испытывает истинную духовную близость, проникается сходными интересами в течение дружеского общения. В противоположность деловым связям в чувстве дружбы изначально господствует не разумный расчет, а добровольная преданность другому, в отношении с которым возможен личный выбор. Один избирает другого, опираясь на свою добрую индивидуальную волю.

Идеал дружбы у Карамзина опирается на горацианский призыв «довольствоваться малым»:

<

–  –  –

Карамзин, как видно из сказанного, не идеализирует чувство дружбы, а считает его формой утешения в мире, в котором изначально царит зло и предрассудки. Дружба при этом обладает не только воспитательной функцией, поскольку в ней реализуется способность любого человека на эмоциональный отклик в отношении страдания ближнего, но и — что самое главное для него — врачующей. Дружба — лекарство от сумасшествия, которое настигает человека в момент осознания как скоротечности своей жизни, так и принципиального одиночества перед лицом неведомого. Тем самым Карамзин лишает горацианский идеал дружеского уединения его гедонистического содержания и целиком погружает в сферу моралистической проблематики. Проблему свободы в пределах индивидуального сознания Карамзин всегда решал на основе идеала воспитательного уединения — так в послании И.И.

Дмитриеву он заключает:

–  –  –

Чистые сердцем покидают порочный круг светских привязанностей и в стоически гордом сознании собственной добродетельности отвергают мир зла. В условной обители невинности не только осуществляется этическое противостояние лирического субъекта отрицаемому миру светских, лживых по своей природе условностей, но и открывается возможность обрести ясность ума, чистоту чувств, возвыситься до морального совершенства. Карамзин в «Мыслях об уединении» так формулирует свой идеал уединения: «Во сокровенных убежищах натуры душа действует сильнее и величественнее; мысли возвышаются и текут быстрее; разум в отсутствии предметов лучше ценит их».4 В этом суждении заложено зерно романтического понимания процесса творчества, но у Карамзина оно остается в пределах рационалистической концепции. Теме дружбы он придает гражданский смысл, в котором заключен нравственный идеал человека, достойного своего исторического призвания. В содержание достоинства индивидуального человека включено не только благородство мыслей и чувств, но и власть нравственного императива над суетными влечениями.

Только при этих условиях человек обретает свободу духа, которая позволяет свободно презирать светское общества:

J Прости! твой друг умрет тебя достойным, Послушным истине, в душе своей покойным, Не скажут ввек о нем, чтоб он чинов искал, Что знатным подлецам когда-нибудь ласкал (105).

Карамзин, таким образом, чисто рационалистически пытается объяснить чувство дружбы.

Как последовательный сентименталист, он ставит вопрос о иерархии чувств любви и дружбы:

–  –  –

Мысли Карамзина об обретении свободы в этической сфере сознания, в создании изначально условного идеального мира как психологически реального противовеса несовершенствам общественной жизни стали самым существенным началом в поэзии Батюшкова и Жуковского, как и подавляющего числа русских романтиков XIX века.

В начале XIX века тема дружбы развивалась по трем основным направлениям: карамзинскому, анакреонтическому и предромантическому. Как правило, все они реализовывались в жанрах дружеского послания и лирического экспромта. Идеал дружбы формируется у Батюшкова на основе эпикурейского понимания жизни как мига перед смертью, жизни, которую надо прожить, сполна насладившись радостями бытия. Таковы "Карамзин Н.М. Избранные сочинения: В 2 т. М.;Л., 1964. Т.2. С.36.

л. A. L*w «о;. 121 стихотворения «Совет друзьям», «Элизий», «Дружество», «Мои пенаты». Эпикуреизм Батюшкова рано начал приобретать романтическую окраску — его лирический герой мечтательно устремляется внутрь собственного мира чувств и представлений в тот момент, когда его охватывают переживания разочарования, уныния, меланхолии. Гедонизм оказывается бессилен перед лицом рока. Эпикурейская концепция дружбы как веселой встречи-пирушки философов-ленивцев станет существенной темой лицейской лирики Пушкина. Но именно Батюшкову принадлежит первенство в насыщении образа уединения романтическими началами по антитезе к воспитательному уединению Карамзина. В текстах стихотворений «Сон Могольца», «Таврида», «Мой гений», «Есть наслажденье в дикости лесов...» уединение теряет моралистическую направленность, становясь условием обретения полной свободы как условия подлинного поэтического творчества.

Эволюция в направлении романтического представления о дружбе заметна и в ранней лирике Жуковского.

Друзья скрашивают романтику тяготы земного существования в «Стихах, сочиненных в день моего рождения: К моей лире и к друзьям моим» (1803):

–  –  –

'Жуковский В.А. Стихотворения. Л., 1956. С. 71. Далее цитирую стихотворные тексты Жуковского по данному изданию, указывая в скобках страницы.

А,А,Смирное Постепенно дружба в лирике Жуковского становится все более таинственным и загадочным атрибутом романтической судьбы. В послании «Тургеневу, в ответ на его письмо» (1813) дружба «во мгле судьбы» становится «звездой отрады» (137).

Жертвенное бескорыстие возводится в высокий символ подлинной дружбы в эмблематическом стихотворении 1805 года «Дружба»:

Скатившись с горной высоты, Лежал на прахе дуб, перунами разбитый;

А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый...

О Дружба, это ты! (73) Дружеские послания — самая большая группа жанров в лицейский и петербургский период творчества Пушкина. О глубинной семантике этого жанра справедливо пишет Г.А. Лесскис в работе «Пушкинский путь в русской литературе» как о «выражении духовной, нравственной связи "я" и "не-я", одного лица с другим, не обусловленной ни любовными, ни семейными, ни служебными интересами, связи, какая возможна только на каком-то достаточно высоком этапе развития личности».6 В лирике Пушкина раскрытие темы дружбы определяется карамзинскои и анакреонтической традицией вплоть до 1817 года.

Пушкинский идеал лицейского братства во многих его «составляющих» является развитием и обогащением карамзинскои идеи дружеского сообщества душевно преданных друг другу людей. Важнейшая категория «душевного участия», столь часто встречающаяся в поэзии Пушкина в целом, имеет своим истоком поэзию Карамзина.

Однако с раннего периода творчества Пушкина выработанный им под воздействием Батюшкова идеал эпикурейской дружбы философов-мудрецов противопоставляется и карамзинскому представлению о тихой дружбе «нежных друзей», и светским обычаям условной дружбы-приятельства. Идея дружбы с самого начала расслаивается у Пушкина на два принципиальные направления: первое — это понимание дружбы как творческого союза поэтов, а второе — дружбы как товарищеского "Лесскис Г.А. Пушкинский путь в русской литературе. М., 1993. С. 149.

А,А 123 братства, как единства лицеистов, не нарушаемого никакими сторонними воздействиями. В большинстве случаев, в лицейском периоде творчества основа дружеского союза зиждется на общей заинтересованности поэзией, находящей свое выражение как в единомыслии, так и в спорах по вопросам поэзии.

Тесное объединение темы поэзии и дружеского общения знаменательно уже для стихов 1814—1815 годов — таковы послания Батюшкову, Галичу, Кошанскому. И только в послании Пущину утверждается понимание дружбы как товарищеского единства, братских уз. Ощущение же возвышенности и даже святости лицейского союза утвердится в серии стихотворений, посвященных лицейским годовщинам и написанных во второй половине 1820-х и первой половине 1830-х годов.

Уже в Лицее Пушкин настойчиво объединяет дружеские и любовные чувства лирического героя. Если поначалу дружба расценивалась как высшее счастье жизни, то к 1817 тема любви начнет значительным образом превалировать. Поэт приходит к заключению, что любовная страсть может быть настолько всепоглощающей, что может разрушить дружеские отношения. Познавшему любовь приятельские отношения дружбы не могут принести утешения. Почти по-эпикурейски решается вопрос о соотношении дружбы и смерти: первое сильнее («Мое завещание»), а факт смерти шутливо обыгрывается, становясь предлогом для встречи друзей.

Участие Пушкина в деятельности «арзамасцев» необычайно усилило понимание дружбы как творческого союза поэтов.

Непосредственным выражением лицейского братства становится понятие «лицейский дух», то есть те этические начала, которые были вскормлены всей той обстановкой, в которой воспитывались лицеисты первого выпуска. Неслучайно, что в донесении Ф. Булгарина «Нечто о Царскосельском Лицее» корни этого «духа» возводятся к обществу «Арзамас»: «После войны с французами образовалось общество «Арзамас». Оно было ни литературное, ни политическое, в тесном значении сих слов, но в настоящем своем клонилось и к той, и к другой цели. Арзамасское общество без умысла принесло вред особенно Лицею. Вскоре это общество сообщило свой дух большей части юношества, и, покровительствуя Пушкина и других лицейских юношей, раздуло без умысла искры и превратило их в пламень».7 Здесь верно отмечено, что лицейский дух мог легко превратиться в свободолюбивый («знание наизусть или сочинение эпиграмм, пасквилей или песен предосудительных на русском языке» 8 ). И действительно, для многих лицеистов их братство, кроме святых уз товарищества, будет скреплено и политическим единомыслием. Дружба как форма политического единомыслия станет характерным признаком поэзии и друзей Пушкина — Рылеева и Кюхельбекера.

Несомненно, что на формирование пушкинских представлений о святости дружеских уз повлияли и античные мыслители, о которых он узнавал и на уроках и во время чтения писателей XVIII века. Особый статус дружбы всемерно подчеркивали Аристотель, Цицерон. Последний во многом предвосхищает предромантические представления о дружбе в трактате «Лелий»: «Кажется мне, дружба происходит скорее от самой природы, чем от нужды, больше в силу склонности души любить, испытывая при этом известного рода чувства, чем от расчета, сколько пользы принесет она. Что касается правил дружбы, то я могу вам только посоветовать предпочитать дружбу всем явлениям человеческой жизни; нет ничего столь подходящего к естественным принципам, столь удобного для счастливых или несчастных случаев жизни... за исключением мудрости, я не знаю, едва ли что-нибудь лучшее дано богами человеку».9 Пушкин, как известно, читал многих римских авторов в подлиннике. Кроме того, он органично усвоил мудрость древних авторов по лекциям своего лицейского наставника, доктора философии Н.Ф. Кошанского. Его учебник «Ручная книга древней классической словесности» вышел в год окончания Пушкиным Лицея, в 1817 году, в нем многое было известно Пушкину еще со школьной скамьи.

В целом же тема дружбы осваивалась Пушкиным-лицеистом согласно традициям «легкой поэзии», анакреонтический тип дружеского послания последовательно воплощается в послании Галичу (1815), в «Пирующих студентах». Не исключено, что и

–  –  –

непосредственные впечатления лицейской дружбы стали основой поэтических ситуаций в посланиях Н.Г. Ломоносову, Юдину, в «Городке».

За время пребывания Пушкина в Петербурге необычайно обогатилось содержание его дружеских посланий. И прежде всего тем новым типом дружеской поэтической ситуации, которая основана на политическом вольнолюбии. Впервые дружба как политический союз единомышленников представлен в послании Чаадаеву 1818 года. Эпикурейские воззрения на дружбу не исчезают и в этот период, а усиливаются благодаря общению с товарищами по литературному обществу «Зеленой лампы». Тесный круг товарищей, мудрецов-философов — образует ядро новой системы мотивов и образов. Эти обстоятельства наглядно проявляются в послании Чаадаеву. Подобно декабристам Пушкин уравнивает личные и гражданские чувства, поскольку идеальное их проявление есть гражданское братство, движимое общей любовью к отчизне. За общностью политический симпатий в Чаадаеве Пушкин обнаруживает свойства истинного друга — предельная искренность и откровенность, быстрота и неожиданность в спорах. Личные качества друга имеют решающее значение для того, чтобы обратиться к нему с призвывом посвятить «души прекрасные порывы» отчизне... Идеал дружбы личностей не менее, чем гражданственен, поскольку центром ценностной ориентации личности становится романтический порыв, в котором воссоединяется и любовь, и дружба, и сильная гражданская страсть.

Результат духовной экзальтации обнаруживается с обезоруживающей очевидностью:

–  –  –

Новое, собственно романтическое понимание свободы в дружбе и в любви теперь противостоит бездумному гедонизму «легкой поэзии» лицейского периода. Эстетический в своем истоке идеал '"Пушкин А.С. Поли. собр. соч.: В 17 т. М.;Л., 1937-1949. Т.Н. С. 72.

Далее цитирую тексты Пушкина по данному изданию, указывая в скобках том римской цифрой, арабской — страницу.

обретает нравственно-политическую конкретизацию: легкомысленные забавы юности, неопределенность исходной ситуации («как сон, как утренний туман») противостоят глубинной духовной устремленности к всеобщей свободе. В пределах нового понимания дружбы эстетический идеал сливается с гражданским долгом. Не случайно, что в стихотворении «К портрету Чаадаева» (1817—1820) Пушкина привлекают гражданские свойства личности — он сравнивает друга с римским республиканцем Брутом, со сторонником афинской демократии Периклом. Ум и способности Чаадаева скованы условностями «службы царской», когда же «оковы рухнут», то все способности героя будут посвящены делу свободы.

В многочисленных пушкинских посланиях 1819 года также обнаруживаем тесное переплетение политических и эпикурейских мотивов.

В стихотворении «NN», называя друга «властелином наслаждений», «счастливым беззаконником», ленивцем, поклонником Вакха и Венеры, поэт воссоздает образ друзей-эпикурейцев, которые наслаждаясь жизнью, ведут уже разговоры:

–  –  –

Подобное сочетание мотивов наблюдаем и в послании «Всеволожскому» 1819 года, где поначалу образ друга воссоздается по известной модели — он «счастливый сын пиров», «обожатель забав и лени золотой», но затем все резко меняется:

–  –  –

Если эпикуреизм Пушкина-лицеиста выражался в спокойном наслаждении радостями жизни, в невозмутимом равнодушии ленивца-мудреца, то теперь послание наполняется гражданской темой критики светской жизни:

–  –  –

Проникновение политических мотивов разрушает прежнее представление о дружеском круге ленивцев-мудрецов, теперь дружба становится союзом приверженцев высоких идей гражданского служения общественным задачам.

Особый круг тем у Пушкина связан с именем Жуковского, к которому он обращается и как к другу стихотворцу и как к старшему товарищу по «Арзамасу». Дружба с родоначальником русского романтизма отразилась и в возвышенном тексте «К портрету Жуковского» и в шутливой, в арзамасском духе «Записке к Жуковскому».

Жуковский предстает творцом истинной поэзии, обращенной к истинным поклонникам прекрасного, в их число входят те друзья поэта, которые способны не только его понять, но и оценить по достоинству:

–  –  –

Дружба с истинным поэтом награждает высшей формой счастья — познанием прекрасного, способностью ощущать всю полноту и цельность поэтического начала жизни:

–  –  –

Нередко огонь любви поглощает тихий и спокойный свет дружбы. Чувство любви «... и нежит и томит, / / В трудах, заботах и в покое / / Всегда не дремлет и горит» (11,67). В стихотворении «...И я слыхал, что божий свет» (1818) ставится под сомнение превосходство дружбы над чувством любви. Если в лицейский период любовь была всеобъемлющей, то теперь оба чувства живут в душе поэта, питаясь единым «мучительным и жестоким» началом. Постепенно зарождается романтическая многоплановость внутреннего мира поэта.

Формирование собственно романтического понимания темы дружбы падает в основном на период южной ссылки в начале 1820-х годов. В этот период в творчестве Пушкина образуется новое пространство для лирического отражения действительности. Условность эпикурейского и карамзинистского мировосприятия сменяется открытостью лирической экспрессии. Немаловажное значение приобретает и конкретика биографических деталей (Пушкин оказался отторженным от прежних друзей-«арзамассцев», от петербургских единомышленников) и новых тональностей. Тема дружбы развивается в двух направлениях — дружба как творческий союз (послания Гнедичу, Дельвигу, Боратынскому, Катенину) и дружба как союз политических единомышленников (в стихотворениях, адресованных Чаадаеву, Ф. Глинке, Я.

Толстому). Кроме друзей, оставшихся в Петербурге, среди адресатов дружеских посланий мы обнаруживаем много новых имен, среди которых В.Ф. Раевский, В.Л. Давыдов, В.П. Горчаков, Н.С. Алексеев. Со многими из них он знакомится через посредство М.Ф. Орлова, арзамасского товарища, члена тайного общества. Беседы и споры с этими людьми во многом определили тематику новых дружеских посланий Пушкина.

Интересно проследить появление романтических начал в отношении Пушкина к Чаадаеву. Преклонение перед независимым образом мыслей, юношеской восторженностью превращается в свидетельства искренней и сердечной дружбы. Поражает запись в кишиневском дневнике: «Получил письмо от Чаадаева. — Друг мой, упреки твои жестоки и несправедливы: никогда я тебя не забуду. Твоя дружба заменила мне счастье, — одного тебя может любить холодная душа моя. — Жалею, что не получил он моих писем: они бы его образовали. — Мне надобно его видеть» (XII, 303). Из письма становится ясным, что Пушкину открывается новая сторона его творческого поведения — романтическая сосредоточенность на идеальном, исключительном объекте истинной и высокой дружбы.

И в дружески шутливой форме Пушкин завещает чернильницу, «наперсницу» поэтических дум, чувств, мечтаний Чаадаеву как духовно наиболее близкому человеку:

Чедаев, друг мой милый, Тебя возьмет унылый;

Последний будь привет Любимцу прежних лет («К моей чернильнице») (II, 184).

Особенно сильным, «монологически сосредоточенным» оказывается послание Чаадаеву 1821 года. Он назван единственным другом, от его отсутствия страдает душа поэта: «Тебя недостает душе моей усталой». При мысли о Чаадаеве он забывает «тревоги прошлых лет», и его не тревожат даже мысли о поэтическом успехе — «слова для меня предмет заботы малой».

Единственное чувство не может найти никакой замены — это чувство дружбы, ибо только оно может врачевать душевные раны поэта:

Ни музы, ни труды, ни радости досуга — Ничто не заменит единственного друга (II, 187).

Чаадаев оказывается как бы вместилищем всех желаний поэта — он и единомышленник, и наставник. И великий друг, которому посвящены все устремления поэта...

В этом произведении Пушкин достигает максимальной интенсивности в выражении своих чувств, но, что самое важное, он романтически абсолютизирует и идеализирует свое чувство, доводя его до крайних форм проявления:

–  –  –

В стихотворении воссоздается типичная для романтиков ситуация — возвышенно горестные переживания в отсутствии самого объекта лирических излияний.

И биографически, и творчески Пушкин остро переживает факт разлуки с Чаадаевым, но в тексте стихотворного послания он заостряет их до гиперболы и глобального обобщения:

–  –  –

Подобный мотив станет сквозным и для многих стихотворений, посвященных лицейским годовщинам. Романтическая тоска по далекому, но душевно близкому кругу друзей переполняет душу романтически настроенного поэта. Таково «19 октября» :

<

–  –  –

Итак, чувство дружбы достигает романтически идеальной стадии в лирике Пушкина 1820-х годов. В дружбе он усматривает спасение и душевное пристанище от жизненных невзгод. Культ романтической дружбы как возвышающего братства людей, основанный на полной искренности между его членами, станет сквозным мотивом стихотворений о лицейских годовщинах.

Еще одна сторона дружбы, дружба как защита от невзгод, также характерна для периода южной ссылки. Новое соотношение вымышленного и реального, мотивов, порожденных впечатлениями от новых жизненных обстоятельств, и мотивов, воспринятых от байронической традиции.

А, А, Смирное 131

–  –  –

По мере усиления байронической тенденции все сильнее у Пушкина звучат мотивы одиночества, уныния и грусти. Важно отметить, что разочарование в друзьях, в прежних мечтах и даже в своем творчестве возникают параллельно с развитием темы «неверной» дружбы. Мотив неверности друзей имеет под собой жизненную основу, а разочарование в жизни, охлаждение по поводу ее радостей вызваны ориентацией на общеевропейскую традицию байронизма... Совершенно очевидно, что поэтический рассказ о том, что поэту не жаль «неверных» друзей и что они забыты, не соответствует ситуации 1820 года.

Но именно мотив измены находится в центре программного стихотворения 1821 года «Мой друг, забыты мной следы минувших лет...»:

–  –  –

Здесь впервые Пушкин отрицает свое прежнее представление о том, что смерть не страшна истинной дружбе и что умерший продолжает жить в памяти друзей (ср. «Мое завещание», 1815). Романтический тезис о невозвратимости мгновения все активнее заявляет о себе в поэзии 1820-х годов.

Угасание жизненных сил поэта ставится в прямую связь с исчезновением «огня поэзии»:

–  –  –

Если в предромантический период Пушкин отождествляет дружбу и добро, то в эпоху расцвета романтики разочарование и охлаждение равным образом распространяются и на дружбу.

Разочарование в дружбе приобретает глобальные масштабы:

–  –  –

Стоит заметить, что всего немного времени прошло с того момента, когда писалось «посвящение» Раевскому, где дружба объявляется своеобразным «катализатором» свободы:

–  –  –

Для характеристики д р у ж б ы — в данном случае ее неверности — поэт использует сравнение с любовью, так как, по его мнению, неверность — качество, в большей степени присущее любви. Прямо противоположный ход — качества любви характеризуется через сравнение с качествами д р у ж б ы — раскрывается и в послании «Денису Давыдову» (1821) и в послании « В. Ф.

Раевскому» (1822):

–  –  –

Все указанные обстоятельства с достаточной степенью очевидности показывают. Что и дружба и любовь становятся принадлежностью исключительно духовного опыта романтического 134 \,С героя и наделяются особым ценностным статусом. Они могут свободно варьироваться: уравниваться по силе и значимости, противопоставляться по разным основаниям, становится сопоставимыми или несопоставимыми. И единственное объединяющее начало находится в романтической душе, в которой культ чувства становится доминирующим.

В сентиментализме личность была осознана как ценность, однако лишенная универсально-диалектического статуса. Поэтому Карамзин существенно расширил диапазон изображения внутреннего мира личности исключительно за счет преодоления моралистических норм классицизма. Карамзин не в состоянии углубиться в анализ одинокой души, он не может «порвать» связи человека со средой. Если сентименталисты ставят роль внутреннего лишь выше общественно искаженной нормы поведения личности, то романтики отрицают саму норму. Романтики не удовлетворены в целом общественной жизнью современного общества. Дружба рассматривается ими значительно глубже и полнее. Согласно романтическому представлению, дружба — это исключительно духовный союз людей. На смену «запрограммированной» чувствительности сентименталистов XVIII века приходит романтическая чувствительность, которая раскрывается прежде всего в теме любви и дружбы. Романтическая дружба не знает границ, поскольку она объединяет людей, искренне и эмоционально стремящихся к единому идеалу прекрасного. Романтическому универсализму уже не нужны моралистические опоры для утверждения суверенности лирического «я», он находит их в собственном внутреннем мире. Романтику достаточно волевой установки своего суверенного «я» заявить о своем переживании — и любой объект этого переживания может быть возведен в абсолют или низвергнут в бездну.

Пушкинская система поэтических ценностей в 1820-е годы, среди которых дружба занимает важнейшее место, наделена личностными критериями, органически связана с потребностями эмоциональной личности нового, романтического типа мировосприятия.

–  –  –

ПРОБЛЕМА ЖАНРА В КРИТИКЕ Н.М.КАРАМЗИНА

Нормативность жанровых дефиниций формировалась прежде всего в отношении письменной литературы, созданной в стихотворной форме, к которой и были применены В.К.Тредиаковским основные западноевропейские литературные понятия, «среди которых не было места прозе» '. Когда же в 1790-х годах успехи русской прозы, прежде всего Карамзина, заставили серьезно отнестись к этой форме литературного творчества, сам -^ принцип нормативности жанровых определений был автомати- й.

чески перенесен на прозу.

В течение ста двадцати лет развития теории поэзии в России сформировалось два типа деления словесности на разряды, роды и виды: «аристотелевский» и «платоновский». «Аристотелевский»

принцип при всей вариативности и разнообразии конкретных подходов, предполагает максимальное сохранение чистоты рода и вида, избегая любого «смешения» жанрово-родовых черт и признаков. Этот принцип основывается на рационалистичности сознания и определяет все поэтики с элементами классицизма. Впервые этот принцип был применен в трактате Ф.Прокоповича и затем поддержан многими теоретиками последующих десятилетий, начиная с Тредиаковского и заканчивая И.Борном, И.Рижским и Н.Остолоповым. Теоретики этого направления выделяли разное количество «поэтических родов» (от 3 у Ломоносова до 7—8 у Тредиаковского, Прокоповича, Остолопова), но никогда не выделяли «смешанного» рода.

Последователи «платоновского» принципа выделения поэтических родов «по способу беседования» 2 наряду с общеизвестными обязательно выделяли «смешанный» род поэзии. Это понятие ввел в теорию поэзии Андр. Д м. Байбаков в трактате «Правила пиитические в пользу юношества» ( М., 1774), подразумевая смешение повествовательного и драматического ———А.С.Курипов, К.В.Пигарев. Теоретико-литературная мысль в России XVIII века / / Возникновение русской науки о литературе. М., 197S. С.67.

А.С.Курилов, К.В.Пигарев. Теоретико-литературная мысль в России XVIII века. С.62.

рода. В дальнейшем это понятие оказалось продуктивным и использование его в трудах теоретиков литературы создало устойчивую традицию. «Смешанный» род литературы выделяли И.

и И. Мочупьские, В.С.Подшивалов, А.С.Никольский, И.М.Левитский, Я.А.Галинковский. В этих поэтиках, несмотря на неизбежную зависимость от классицистического принципа четкого рационалистического разделения родов поэзии, явственно проступает стремление к поиску нового в этом вопросе, к развитию, обогащению, углублению взглядов на природу и сущность поэтических родов и видов. Велика была потребность в выделении «смешанного», синтетического рода или вида поэзии, отражавшая практическое развитие литературы и ее потребности. Эти поэтики и их авторы готовили появление сентименталистских и романтических теоретико-литературных представлений. Вслед за ними А.И.Галич, предлагая романтический принцип деления поэзии на роды и виды по «степеням жизни» человека, выделяя эпопею, лирику и драму как «необходимые самостоятельные формы поэзии», находит и синтезирующее их начало в поэтической форме романа, принимающего «то форму рассказа, то форму разговора, то форму переписки». Роман выступает как особая синтетическая форма поэзии.

Таким образом, идея межжанровой формы поэзии, «смешанного» рода, способного объединить в себе черты разных родов и видов, появилась вначале как идея синтетизма в поэтиках XVIII—XIX вв., отразившая практические потребности развития литературы и процесс расшатывания и «коррозии» жесткой жанровой иерархии, доставшейся в наследство от Лагарпа и Батте.

Однако абсолютно отказаться от принципа деления поэзии на роды и, особенно, виды теоретико-литературная мысль этой эпохи не смогла, ибо не успевала за быстро менявшимся литературным процессом.

Литературная практика того времени ясно показывала, что проза по своему происхождению полижанрова. Стремление уложить ее в нормативные рамки всегда сопровождается теоретическим «насилием». Прозаические формы имеют множество типов и разновидностей. Кроме того, очевидно существование дихотомии литературных форм: традиционные устойчивые жанры (при всем их изменении — роман, повесть, рассказ, очерк и т.п.) и необычные по форме, но отвечающие потребностям Г,В, Ст-аро •. 137 действительности прозаические внелитературные жанры (от публикаций «Трутня» Н. И. Новикова до «Писем русского путешественника» Н.М.Карамзина).

Дальнейшее осмысление жанрово-родовой специфики литературы нового периода продолжила критика, особенно, критические выступления самих писателей. Главным было постепенное осознание необходимости перехода от оценки степени соответствия правилам риторики, к восприятию индивидуального своеобразия произведения. В связи с этим и проблема рода (жанра) выдвигалась на первый план, занимала значительное место. Под влиянием происходившей перестройки эстетического сознания назревала необходимость сначала внутренней перестройки струк- «jf туры каждого нормативного жанра эпохи классицизма, приводившей в итоге к осознанию консервативности нормативной жанровой системы и необходимости освобождения жанров от нормативной жесткости и предопределенности.

Это породило феномен двойственности жанрового сознания эпохи, проявившейся, в частности, и в критических статьях Н.М.Карамзина, который отвлеченным теоретическим рассуждениям на тему жанра уделяет не много внимания. Гораздо большее значение и в духе эпохи для него имеет категория авторства.Однако в анализах конкретных произведений своих современников не обходит эти вопросы и формулирует достаточно четкие представления о жанровых явлениях, вырастающие из его фундаментальных философско-эстетических представлений.

Судя по статьям «Нечто о науках, искусствах и просвещении», «О книжной торговле и любви к чтению в России» Карамзин эклектически сочетает как рационалистические, так и сенсуалистские идеи. В познании человеком мира он отталкивается от идей или чувственных понятий как отражения предметов, «которые носятся в начале в душе его без всякого порядка», и приходит к утверждению необходимости пробуждения разума, который «освещает... хаос идей, разделяет и совокупляет их», сравнивает, составляет знание, науку о природе и затем о человеке. Утверждая «разум, без которого ни сердце не чувствует, ни воображение не представляет», Карамзин в итоге солидаризируется с силлогизмом Декарта: «мышлю, следственно

См.: Бройтман С.Н. Историческая поэтика. М., 2001. С.362.

существую», — а в антропологии (вопрос: «что ж я?» [везде курсив Карамзина — Г.С.]) манифестирует антропологический рационализм. 4 Полемизируя с Руссо, Карамзин прямо апеллирует к аристотелевскому принципу дефиниций в определении предмета, в нашем случае жанра, ибо «дефиниции или определения служат фаросом в путях умствования... » (с.41).

Эта рационалистическая понятийная жесткость, которую пробует расшатать пробивающийся «sensus», прямо диктует сохранение жанровой иерархии в структуре его эстетического сознания. Нормативность жанрового мышления Карамзина, возрождающая риторичность художественного сознания прошлой эпохи, проявляется в целом ряде его статей, посвященных как русской литературе, так и отдельным ее авторам. В статьях «Несколько слов о русской литературе. Письмо в "Зритель" о русской литературе», «Пантеон российских авторов. Майков Василий» он перечисляет все основные, известные каждому образованному человеку по школьным пособиям жанры, в которых «мы с успехом испробовали сипы свои»: «есть у нас эпические поэмы, обладающие красотами Гомера, Виргилия, Тасса; есть у нас трагедии, исторгающие слезы, комедии, вызывающие смех;

романы, которые порою можно прочесть без зевоты, остроумные сказки, написанные с выдумкой... » (с.59), «басни, оды, эклоги, эпистолы» (с.73), комические поэмы.

Само перечисление жанров, совпадающее с общепринятым и касающееся только поэтических стихотворных и драматических (но не прозаических, кроме романа), свидетельствует о том, что Карамзин придерживается «платоновского» принципа их выделения и признает существование «смешанных» жанров. Он не характеризует их развернуто, потому что определения жанров давались во всех курсах школьных поэтик, зато реабилитирует «логику и реторику», как формальную основу художественного текста и жанра: «... образцы благородного русского красноречия едва ли не полезнее свмых классов латинской элоквенции, где толкуют Цицерона и Вергилия... » (с.104), «В самых дурных романах есть уже некоторая логика и реторика: кто их читает, будет говорить лучше и связнее совершенного невежды...»

(с.100).

' Карамзин Н.М. Избранные статьи и письма- М., 1982. С.42. В дальнейшем страницы указываются по этому изданию в тексте статьи в скобках.

IH Старостине 139 Чуть подробнее Карамзин высказывается о сущности нескольких литературных жанров из числа общеизвестных. Говоря о Сумарокове, он подчеркивает, что сущность жанра трагедии — «представлять характеры (курсив Карамзина — Г.С.) в их эстетической и нравственной истине...» (с.73). Романы: «сей род сочинений... занимая сердце и воображение, представляет картину света и подобных нам людей в любопытных положениях, изображая сильнейшую и притом самую обыкновенную страсть в ее разнообразных действиях» (с.99). Говоря о «басне» (сюжете) «Душеньки» Богдановича, Карамзин пишет о его жанровообразующих возможностях: « Апулей, славный остоумец и колдун, по мнению народа римского, сочинил из нее любопытную и даже трогательную сказку, совсем не в духе греческой мифологии, но похожую на волшебные сказки новейших времен. Лафонтен пленился ею, украсил вымысл вымыслами и написал складную повесть, смешав трогательное с забавным и стихи с прозою» (с. 119).

В то же время «аристотелевская» однозначность жанровых дефиниций пропадает, как только в поле зрения Карамзина попадает проза, а «сочинение в прозе должно содержать больше зрелых мыслей» (с.59), оно должно быть тематически разнообразно, оригинально и сложно, чтобы надолго занять внимание читателя. Канонизированные критикой поэтические жанры такой возможности автору на дают, поэтому он принужден изобретать в прозе «смешанные» формы, одной из которых является роман. Для Карамзина роман не становится самодовлеющей новаторской художественной формой, в его сознании он соединяется с публицистикой, историей, географией, образуя смешанное художественно-публицистическое единство: «К тому же нынешние романы богаты всякого рода познаниями. Автор, вздумав написать три или четыре тома, прибегает ко всем способам занять их, и даже ко всем наукам: то описывает какой-нибудь американский остров, истощая Бишинга; то изъясняет свойство тамошних растений, справляясь с Бомаром; таким образом, читатель узнает и географию и натуральную историю; и я уверен, что скоро в каком-нибудь немецком романе планета Пиацци будет описана еще обстоятельнее, нежели в "Петербургских ведомостях"» (с. 100). Карамзин улавливает «смешанную» природу 140 Г.В.Старостина жанра, представляющего собой «художественно организованное социальное разноречие, иногда разноязычие...» 5 Хотя роман представляет собой сочетание «языков и стилей в высшее единство», подобного рода прозаические образования могли равноправно соединять различные «жанровые» языки, которые дополняли бы друг друга, но не сливались в синкретическом единстве. Такую форму нашел для себя Карамзин в письмах и в литературных путешествиях. Он сам определил жанровую природу своего первого и самого объемного произведения: это письма, в которых путешественник «с пером в руке»

описывает странствие по чужим землям. «Новизна предмета», или формы осознается самим автором, и коренится она в том, что автор стремится передать свой непосредственный жизненный опыт, работу своего сознания и осознание действительности. Все многообразие содержания и приемов его передачи фокусируется в личности путешественника, автора, который, ломая прежние нормы, создает новый усложненный жанровый дискурс, подчиненный новому художественному принципу. «В противовес логически ясной, рационалистической эстетике класицизма, с ее точными нормами и "законами" искусства, сентиментализм выдвигал в качестве основного эстетического критерия "вкус" и эмоциональное "ощущение" изящного». Карамзин призывает избрать мерилом не какой-либо род изящного, а вкус (с.31. Оценивая «Душеньку» Богдановича, он отказывается следовать «правилам Аристотеля», потому что «"Душенька" есть легкая игра воображения, основанная на одних правилах нежного вкуса; а для них нет Аристотеля» (с. 119). В предисловии к переводу трагедии Шекспира «Юлий Цезарь» утверждает: «Не правила или предписания диктуют изображение, а воображение, натура, не терпит тесных пределов» (с.29). Как и роман, и письма о путешествии, драмы Шекспира ему представляются наполненными «многоразличия: все же вместе составляет совершенное целое» (с.29), определяемое содержанием.

Жанры Карамзин наделяет присущей им исторической изменчивостью: «Жанры древней поэзии отличны от современных тех же жанров, время производит в них различие» (с.31). В этом Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С.76.

История русской критики. Т.1. М.; Л., 1958. С.165.

Г В, Старостина 141 заключено молчаливое признание того, что границы между жанрами относительны, и что будущее развитие литературы и прозы — в расшатывании этих границ и и совмещении различных жанровых дискурсов.

Пока идеальной формой такого совмещения представляется Карамзину журнал, издаваемый одним человеком, то есть представляющий метатекст, созданный единым и цельным сознанием. Примером подобного метатекста, представляющего межжанровое единство, должен был стать «Московский журнал».

«Между тем прошу читателей моих помнить, что что его издает один (курсив Карамзина — Г.С.) человек... И на тот год содержание "Московского журнала" будут составлять разные небольшие русские сочинения в стихах и в прозе, "Письма русского путешественника", переводы из лучших иностранных авторов, анекдоты всякого рода, известия о славнейших новых иностранных книгах, о пиесах, представляемых на парижских театрах, о новостях нашего московского театра, о русских книгах и проч. Сверх того, будут сообщаемы извлечения из новых интересных путешествий и краткие биографии славнейших новых писателей, таких, которые известны уже российской публике по их сочинениям» (с.36). Подобное разножанровое единство позволяет автору сделать журнал разнообразнее и занимательнее для читателя, а литературе подарить новый тип текста и подсказать один из путей переосмысления сложившейся жанровой системы.

<

–  –  –

как-то иначе. Кий основал город, точнее, как говорится в летописи, «кратья его створишд грдд во имя ердтд своего старейшего, и ндрекошд имя ему Киев» [ПВЛ. С. 13]. Это важный факт.

Строительство города свидетельствует об определенной стадии общественного развития. Город — административный, военный и, должно быть, экономический и культурный центр. Потребность в таком центре может возникнуть, видимо, не ранее начала государственного образования народности.' Летописец 5 говорит о Кие, что он «княждше в роде своем». Хотя термин у ~ «князь» возводят к праславянским2, вероятнее Кий был родовым или племенным вождем, но таким, который положил начало ф *** государственному управлению и, видимо, стал родоначальником Щ щ династии княжеского ранга: «И по сих врдтьи держдти почдшд 4 род их княженье в полях-..» [ПВЛ. С. 13].

Об этом же свидетельствуют и те данные летописи, где говорится о его походе в Константинополь, переговорах с императором и, вероятно, попытке византийского императора использовать военные силы Кия для обороны границ империи [Рыбаков

1963. С. 30—35]. Обычному родовому вождю 3 деятельность такого масштаба, видимо, не по силам.

Итак, Кий — фигура действительно значительная, во всяком случае, в представлении летописца. Он — основатель Киева, будущей столицы всего Русского государства, он — родоначальник княжеской династии, им интересуется византийский император.

Когда же жил этот основатель Киева, откуда о нем стало известно летописцу, каковы могли быть эти сведения? Без краткого рассмотрения этих вопросов мы не сумеем правильно подойти и к своеобразию изображения летописцем первого героя русской истории. Б.А.Рыбаков, анализируя армянские и византийские источники, датирует вероятное время Кия VI веком. 4 ' О б з о р взглядов на эти вопросы см.: Рынка 1988; Фроянов С. 31 и ел.

'Слово KbNEZb — германизм, заимствованный в праславянскую эпоху. См.:

Очерки 1996. С. 38; Петрухин. 1995. С. 125.

А.Н.Сахаров продолжает считать Кия родовым вождем [Сахаров 1975. С.

139], но все же утверждается взгляд на него не только как на «родоначальника», а как на «князя-правителя»: Этническое самосознание. 1982. С. 101.

'Рыбаков 1963. С. 29—36. С ним вполне солидарен: Сахаров 1975. С. 138.

Позже Б.А.Рыбаков еще более удревнил Кия: V—начало VI века [Рыбаков

1982. С. 93—94].

:

Следовательно, не менее пяти веков, прежде чем попасть в летопись, предание о Кие бытовало в фольклоре.

В тексте ПВЛ легендарные братья упоминаются не только в рассматриваемом эпизоде. Несколько далее с их смертью связывается упадок племени полян и подчинение их хазарам: «По сих же летех, по смерти врдтье сея, вышл ОЕМДНЛШ древлямн и ш инемн 0К0ЛНИЛМ1. И ндндошд я коздре...» [ПВЛ. С. 16]. Далее следует рассказ о «хазарской дани».

Покорение полян хазарами ПВЛ, по всей вероятности, датиi— рует серединой IX века, так как непосредственно за этим расщ "1* сказом ставится первая дата: 852 год. Под 859 г. еще раз упоминается, что хазары собирали с полян дань [ПВЛ. С. 18].

Под 862 г. в рассказе о том, как Аскольд и Дир осели в

Киеве, опять упоминаются Кий и его братья. В ответ на вопрос:

«Чин се грддок?» киевляне отвечают: «Была суть 3 крдтья, Кий, Щек, Хорив, нже сделдшд грддоко сь, к ИЗГНБОШД, И МЫ седнм род их-» [ПВЛ. С. 18].

Следовательно, в середине IX века память об этих братьях — еще свежее воспоминание. Временной указатель «по сих летех», связывающий время Кия со временем столкновения с хазарами, не может покрывать брешь в три-четыре века, от VI до середины IX, а если принять хронологию Л.Н. Гумилева, датирующего события «хазарской дани» серединой X века [Гумилев 1974. С.

168—169], то временная брешь увеличивается еще на век: для больших временных отрезков у летописцев есть другие определения, например, «по мнозех же кременех».

Уместно предположить, что предание о родоначальниках, пращурах, если бы оно было сложено в V или VI веке и бытовало в устной традиции, к XII веку превратило бы Кия и его братьев в мифические фигуры божественного происхождения, наделило бы их магическими способностями, с их именами связались бы славные деяния и т.п. Поляне, как и прочие славяне рубежа первого тысячелетия, — язычники [Толстой 1996. С. 145—160], переживающие распад родового строя. В фольклоре на этот период приходится вычленение героического эпоса и сказки из эпоса мифологического [Мелетинский 1964. С. 50—81]. Намек на мифическую сущность, если верить Б.А. Рыбакову, содержится в именах братьев: Кий — деревянный молоток, А.Л. 145 деревянная палка, Щек — змий [Рыбаков 1963. С. 25]. 5 Но в изложении этого предания в летописи начисто отсутствуют какие-либо мифические черты, хотя летописец прямо ссылается на устные источники своей информации о Кие. Толки о нем ходили противоречивые (в рамках амбициозного соперничества между Киевом и Новгородом), но они оставались в рамках исторического вероятия: новгородцы не хотели признавать Кия князем и считали, что он был просто перевозчиком через Днепр.

В отличие от фольклорных источников рубежа первого-второго тысячелетий современные интерпретации, связанные с происхождением Кия и его братьев, могут заходить далеко: «Славянская этимология имен основателей полянской столицы... вызывает серьезные затруднения. Зато отказ от их признания славянами значительно упрощает ситуацию» [Данилевский 1998. С.

69. Этимология Б.А. Рыбакова, приведенная выше, автором не учитывается]. Упростив ситуацию, получаем: «...хорезмиец Кыуа, министр вооруженных сил Хазарии, послуживший прототипом Кия летописей, и был основателем (или строителем) Киевской крепости» [Голб и Прицак 1997. С. 77]. Путь к такому заключению достаточно прост. В Лаврентьевской летописи содержится чтение, не вполне вразумительно отделяющее Кия от хазар:

«...они же (поляне - А.Ш.) решд: БЫЛА с\ргь три крдтия: Кий, Щек и Хорив, иже сделдшд грддок сь н НЗГНЕОШД, И МЫ седнм, плдтяче дднь, родом п\ Коздром» [Лавр. 1997. Стлб. 21—22].

Даже в этом чтении «родом их» можно отнести не только к «Козаром», но и к «мы», т.е. мы, род Кия, платим дань хазарам. Но возможность толкования «козар» как «род Кия» здесь, Соображения о культовом почитании этих братьев высказывались в научной литературе: Костомаров 1904. С. 35—44; Адрианова-Перетц 1941. С. 262;



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |
Похожие работы:

«ТРУТНЕВА Анна Николаевна "ПЬЕСА-ДИСКУССИЯ"В ДРАМАТУРГИИ Б. ШОУ КОНЦА XIX-НАЧАЛА XX ВЕКА (ПРОБЛЕМА ЖАНРА) Специальность 10.01.03 – Литература народов стран зарубежья (западноевропейская литература) АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Нижний Новгород 2015 Работа выполнена на кафедре зарубежной лите...»

«УДК 37.011.33 Т. А. Соловьёва, В. А. Гусева ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ КАТЕГОРИИ "МИЛОСЕРДИЕ ШКОЛЬНИКА" КАК СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ ДОМИНАНТЫ В ПРОЦЕССЕ ДУХОВНО-НРАВСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕНЫХ ШКОЛЬНИКОВ В статье представлена сущнос...»

«СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ИНВЕКТИВЫ В ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ Горпенченко Д. Н., специалист по работе с клиентами ОАО "Вымпелком", г. Ставрополь Изучение инвективной лексики имеет важное значение как для ис...»

«2015 №1 (13) К 1000-летию со дня кончины Крестителя Руси святого равноапостольного князя Владимира Зарегистрирован Управлением Федеральной службы по надзору за соблюдением законодательства в сфере массовых коммуникаций и охране культурного насл...»

«Руководство по осуществлению оценок воздействия на наследие в отношении объектов всемирного культурного наследия Публикация Международного совета по охране памятников и достопримечательных мест (ICOMOS) Январь, 2011 год Руководство по осуществлению оценок воздействия на наследие в отношении объектов вс...»

«УДК: 801.6 РЕЧЕВЫЕ СТРАТЕГИИ И ТАКТИКИ КОММУНИКАТИВНОГО САБОТАЖА В ТОК-ШОУ Е.Э. Яренчук Кандидат филологических наук, старший преподаватель кафедры перевода и межкультурной коммуникации e-mail: elenayarenchuk@gmail.com Курский г...»

«НОМАИ ДОНИШГОЊ УЧЁНЫЕ ЗАПИСКИ SCIENTIFIC NOTES № 3(44) 2015 УДК 74.261.3 М.М. МАХКАМОВА ББК 4Р(07) МЕТОДИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ ПО ВЫЯВЛЕНИЮ И ПРЕОДОЛЕНИЮ ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКОЙ ИНТЕРФЕРЕНЦИИ В РУССКОЙ РЕЧИ УЧАЩИХСЯ ТАДЖИКСКИХ ШКОЛ Исследование вопросов повышения культуры речи учащихся та...»

«Кост-омское областное отделение Всероссийского фонда культуры А. А. Г Р И Г О Р О В РОДНАЯ ЗЕМЛЯ Кострома. 1990. Печатается по решению Президиума Костромского областного отделения Всероссийского фонда культуры Редакционная коллегия: Н. А. Зонтиков (составитель), Ю. В. Лебедев (отв. редак...»

«Министерство культуры Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Северо-Кавказский государственный институт иск...»

«ФИЛОСОФСКИЕ НАУКИ УДК 78 + 791.43 Волкова Полина Станиславовна Volkova Polina Stanislavovna доктор философских наук, доктор искусствоведения, D.Phil. (Philosophy), D.Phil. in Art History, кандидат филологических наук, профессор, PhD in Linguistics, Professor, профессор кафедры социологии и культурологии Soci...»

«Кирилл Михайлович Королев Античная мифология. Энциклопедия Средиземноморье было "плавильным тиглем" Древнего мира: хетты, хурриты, финикийцы, минойцы, эллины, отчасти египтяне, малоазийские кельты, лигуры,...»

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНЫЙ ЖУРНАЛ "СИМВОЛ НАУКИ" №6/2015 ISSN 2410-700Х и конкурентоспособности. Корпоративная культура может изменяться на протяжении непродолжительного времени (месяцы, годы), что даёт возможность достичь развития. Эффективный менеджмент использует [1, с. 52]: инновационную деятельно...»

«Сельскохозяйственные науки УДК 581.1 В.С. Христенко, А.С. Дубровина, О.А. Алейнова, К.В. Киселев ВЛИЯНИЕ СВЕРХЭКСПРЕССИИ ГЕНА Са2+-ЗАВИСИМОЙ ПРОТЕИНКИНАЗЫ VACPK13 НА УСТОЙЧИВОСТЬ КУЛЬТУР КЛЕТОК ВИНОГРАДА АМУРСКОГО VITIS AMURENSIS RUPR. К АБИОТИЧЕСКИМ СТРЕССАМ* Полученные в результате исследования данные показали, чт...»

«Калинин Вячеслав Андреевич Националистический и патриотический компоненты в структуре идеологического дискурса ведущих политических партий современной России Специальность 23.00.03 – "Политическая культура и идеологии" Автореферат диссертации на соискание учной степени кандидата политических наук Саратов – 2016 Диссертация выполнен...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Тихоокеанский государственный универси...»

«НОМАИ ДОНИШГОЊ УЧЁНЫЕ ЗАПИСКИ SCIENTIFIC NOTES № 2(43) 2015 УДК 37 (09) Р.А. МИРМАМАТОВА ББК 71.0 К ВОПРОСУ О КУЛЬТУРНОМ ПРЕОБРАЗОВАНИИ В СРЕДНЕЙ АЗИИ (в начале XX в.) В настоящей статье...»

«Чыл-Пажи Новый год по шорски. Праздник, который изгоняет вражду и дарит людям мир и любовь Новокузнецк, 2012г ББК63.5 (2) П31 Посвящается памяти деда Тенешееа Константина Осиповича род Чорал (1877-1980) ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ. Прило...»

«ISSN 2222-2480 2012/2 (8) УДК 17:930.85''18/19'' Сайко Е. А. Содержание Этические и нравственные аспекты Теоретическая культурология российской культуры повседневности в контексте книжной культуры конца ХIX — начала XX в. Румянцев О. К.Быть или понимать: универсальность нетрадиционной культуры (Часть 2) Аннотация. Культура пов...»

«МУК "Чернавский поселенческий Центр культуры и досуга" Чернавская сельская библиотека ЛЕТО в устном народном творчестве, поэзии, живописи с. Чернава, 2010 г. От составителя. Какой пронизывающий ток Желанья жить природа накопила! Чу! Задышало в кузнице горнило, Пошел по наковальне...»

«Муниципальное бюджетное учреждение культуры "Лысьвенская библиотечная система" Центральная библиотека Информационно-библиографический отдел Календарь знаменательных и памятных дат Лысьвенского городского округа на 2016 год Лысьва ООО "Издательский дом" ББК 92 К 17 Составитель: С. И. Ёлохова Редактор: Е. И. Зав...»

«УДК 316.346.3 Е. С. БАБОСОВА кандидат социологических наук, Институт социологии НАН Беларуси, г. Минск ДОСУГ КАК ФАКТОР ВКЛЮЧЕННОСТИ МОЛОДЕЖИ В СОЦИОКУЛЬТУРНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ Рассмотрены особенно...»

«ПОЭТИКА ЛИТЕРАТУРЫ УДК 82.09 Н. А. Каспирович1 Новелла П. П. Муратова "Богиня": античность и современность Статья посвящена новелле П.П. Муратова "Богиня" (1922). Ее цель – показать смыслообразующую роль оппозиции античн...»

«рэфлексія №3(6), 2005 Интеграция инвалидов как форма межкультурного образования Наталья Рябова физическими возможностями, а с учетом интересов мо Часть 1. лодежи как таковой. Мероприятия “Разных Равных” боль Как озеро стало круглым ше похожи на мероприя...»

«АКТ по результатам контрольного мероприятия проверка штатного расписания Муниципального казенного учреждения "Централизованная бухгалтерия учреждений образования и культуры города Уварово". г.Уварово 13 июля 2015 года....»

«УДК 304/ББК 60,56 РОЛЬ ИНТЕРНЕТ-МЕМОВ В ВОСПРОИЗВОДСТВЕ ИНТЕРНЕТ-КУЛЬТУРЫ Зиновьева Надежда Андреевна, Аспирант, Санкт-Петербургский государственный университет E-mail: nzinoveva@yandex.ru ROLE OF INTERNET – MEM IN REPROFUCTION OF INTERNET CULTURE Zinoveva Nadezhda Andreevna,...»

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации" Северо-Западный институт управления Рекомендовано для...»

«ХОРА® (глубокий след змеи) Информационный сборник №2.и даже ветер в пустыне оставляет следы..и два солнца слились в одно без ущерба. Мастер ХОРА ГЛУБОКИЙ СЛЕД ЗМЕИ® (ХОРА®) Три темы информационного сборника помогут увидеть ХОРА изнутри. Ув...»








 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.