WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные материалы
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«*КАРАМЗИНСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ» КЛРЛМЗИНСКИИ СБОРНИК t РОССИЯ И ЕВРОПА: ДИАЛОГ КУЛЬТУР Ульяновск у• Л лГ Т НЯ Я потека им В.И. нина ББК 83.3 (2-Рус) 4 УДК 8Р1 К 21 ...»

-- [ Страница 3 ] --

Лихачев 19S3. С. 155—156. И.Н. Данилевский хочет связать имя третьего брата, Хорива, с одним из названий той горы или хребта (Синай — часть Хорива), где Господь даровал Моисею Заповеди [Данилевский 1998. С. 325—368]. Это отождествление служит у И.Н.Данилевского одним из моментов увлекательной гипотезы Киева как нового Иерусалима. Правда, тогда придется допустить, что языческие пращуры, сложившие предание о Кие и его братьях, были искушены в Священном Писании (хотя полную Библию русские, как известно, получили лишь к концу XV в.), ибо, если даже самый сюжет исхитриться приписать просвещенному летописцу-христианину XII в., то имена братьев все равно придется оставить языческим временам, ибо имя первопредка — сакрально. Впрочем, остается еще одна возможность связать имя брата Кия с Палестиной — это объявить всю Полянскую троицу выходцами из иудейской Хазарии, и оказывается, что это уже осуществлено — см. ниже.

конечно, присутствует. Исследователи, заинтересованные в таком толковании, знают о других чтениях этого места (об этом ниже) и потому поначалу говорят о данном толковании, как об одном из возможных: «Если придерживаться первой версии (т.е.

Лавр.)...», но следом нужный вывод подается уже без сослагательного наклонения: «Кий и его род были связаны с Хазарской державой» [Гопб и Прицак 1997. С. 71], В развитии темы на это положение уже ссылаются как на самоочевидное: «На основе J" анализа древнерусских источников (имеется в виду только вышеприведенное чтение Лавр. — А.Ш.) можно показать, что Киев как город и поляне как клан основателя Кия связаны с хазарами».



Для Кия подыскивается подходящий прототип: им оказывается Куйа, занимавший в конце VIII и в первой половине IX в. «должность главы вооруженных сил хазарского государства», а Киев объявляется «хазарским гарнизонным городом» [Голб и Прицак

1997. С. 66] и т.д. Поразительно, что авторитетные филологи и историки игнорируют очевидные факты. Во-первых, даже если принять версию О. Прицака и следующего здесь за ним И.Н.

Данилевского, то утверждение о том, что Хазария есть «род Кия», выглядит сильным преувеличением, ибо Кий оказывается как бы пращуром всей Хазарии — такое понимание может быть извлечено из чтения Лавр. Во-вторых, если «поляне как клан основателя Кия связаны с хазарами» [Гопб и Прицак 1997. С.

76], то распространяется ли эта связь на польских полян? Как известно, ПВЛ сообщает: «... а от тех ляхов прозвдшлся поляне»

[ПВЛ. С. 11]. Специалисты полагают, что «это можно понимать только так, что именем привислянских ляхов-лендзян стали называть на Руси также живущих далее полян и другие польские «племена» («ляхове друзии»)» в самой же Польше «к концу X века в связи с ведущей ролью Полянского княжества в образовании общепольского государства племенное название полян распространилось и на другие области, вошедшие в государственное объединение с Полянским центром» и далее приводятся многочисленные названия с этим корнем в аутентичных источниках [Этническое самосознание 1982. С. 149, 153]. Знает «полян» и «Великопольская хроника», связывающая это название с крепостью «Полань, расположенной в границах поморян...» [Великая хроника 1987. С. 51]. Значит, надо либо отыскать хазарские истоки польских полян, либо отказаться от хазарских корней для •'-• • • '.

А 147 полян днепровских. Последнее легче, ибо летописец старательно обосновывал славянскую укорененность полян: «Тлко же и т и словене пришедше и седошл по Днепру и нлрекошлся поляне, & друзии древляне.





..» [ПВЛ. С. 11]; «Ое ко токмо слокенеск язык в Руси: поляне, древляне, ноугородьцн...» [ПВЛ. С. 13]; «Поляном же жнущем осоке, яко же рекохом, сущим ОТ родд словеньска, н ндрбкошася поляне...» [ПВЛ. С. 14]. Примеры эти известны О. Прицаку, но, видимо, не являются для него убедительными [Голб и Прицак 1997. С. 67]. Наконец, если поляне — отрасль хазар, то уж слишком легким оказывается их покорение Асколь- -дом и Диром. Дело в том, что фраза, цитируемая О. Прицаком, есть ответ полян на вопрос Аскольда и Дира, подошедших к Киеву: «Чий се градок?». После ответа, приведенного выше, следует такое продолжение: «Асколд же и Дир остаста в граде семь, и многи варяги совокуписта, и начаста владети польскою ^ * землею...» [ПВЛ. С. 19]. Не кажется ли странным, что Хазарская держава с такой легкостью уступила часть своей территории первым попавшимся находникам? Внутри логики летописного рассказа легкость овладения Киевом Аскольдом и Диром оправдана: поляне остались без князя, сидят одни и платят дань хазарам.

Аскольд и Дир освобождают их от этой зависимости, и киевляне охотно покоряются им. О такой мелочи, как то, что земля, доставшаяся Аскольду и Диру продолжает называться здесь «польской землей», мы уж и не говорим.

Если с Полянами и есть проблема, то это проблема соотнесение Полян и Руси — «поляне, яже ныне ЗОВОМАЯ Русь.» [ПВЛ.

С. 15]. 6 ДЛЯ ТОГО же, чтобы привязать полян к хазарам, утверждается, что они пришли на Днепр не с Запада, а с Востока [Голб и Прицак 1997. С. 66—67]; при этом игнорируются прямые свидетельства летописца о расселении славян с Дуная, а в качестве весомых приводятся аргументы, указывающие, что степь была только на Востоке от Днепра. Но, во-первых, «степная зона простирается от Монголии до Карпат и проникает в середину дунайского региона» [Вернадский 1996. С. 20. Выделение По мнению В.В. Седова, связанные, по археологическим данным, с праславянским образованием дулебов (см. ниже), поляне в VIII — IX вв. «оказались в составе волынцевского ареала — племенной территории Руси». Это и отражает, по В.В. Седову, процитированная летописная фраза. При этом «русы» первой половины IX века, по свидетельствам арабских авторов-современников, — славяне (Седов 1998. С. 3—15).

10* наше. — А. Ш. ], во-вторых, «поле» — не обязательно степь:

так назывались засеваемые земли; для этимологизации слова «поле» привлекаются слова полый 'пустой, т. е. незанятый', старославянское полети, русское палить; т.об. «поле» понимается как 'выжженное место, выжженный лес', а также как продолжение индоевропейского *pel — 'серый, светлый1, собственно 'белое', т.е. белые земли — 'свободные, незанятые' • [Очерки 1996. С. 119]. Словарь русского языка XI—XVII вв. к слову «поле» дает 9 значений, под первым номером значится:

«плоское открытое место, равнина» и приводится пример из той же «Повести временных лет», сообщающей, что бой с печенегами у Киева произошел в том месте, где ныне стоит «святая Софья, митропопья руськая; бе бо тогда поле вне града».

Далее в словаре идут значения: «степь», «пастбище, выпас», «нива, участок обрабатываемой земли», «место сражения», «место для игр, охоты», «место для поединка» и др. [Словарь

1990. С. 204-206] В.В. Седов, анализируя информацию «Баварского географа», указывает, что рядом с хазарами проживали «руссы» (Ruzzi), a соседями «руссов», в свою очередь, «были Forsderen liudi (т.е.

лесные жители» — от forist — «лес»), которых можно отождествить с древлянами..., и Fresiti -... «свободные жители». Может быть, это поляне, проживавшие в незаселенной (свободной от лесов) местности» [Седов 1998. С. 8]. 7 Если вспомнить, что фольклор сохранил слова «полянин», причем обычно с эпитетом «белый»8 — «Белый Полянин», «белая поляница», — и образы эти связаны с представлением о свободном, вольном богатыре или богатырке, то, можно думать, что слово «поляне» несло и эти значения.

Летописец нигде не связывает происхождение полян с хазарами, вместо этого летописец прямо называет их славянами.

Летописец прямо говорит, что поляне пришли на Днепр с Запада, может быть, через Польшу, и нигде не говорит, что они Истоки полян уходят во время, когда на исторической арене Хазарин еще не существовало: «По данным археологии, поляне как и волыняне, древляне и дреговичи, вышли из большого праславянского образования дулебов, представленного пражско-корчакской и луки-райковецкой культурами...». Седов 1998.

С. 12.

Любопытно, что значения «свет», «белый», «светлый» можно обнаружить и в корне «русь»: Седов 1998. С. 11.

А. :.....! 149 пришли с Востока. Вопреки этим прямым свидетельствам приводятся разного рода натяжки с тем, чтобы обосновать обратное.

Наконец, прямой контакт полян с хазарами дан в летописи как их военное столкновение, как обложение хазарами полян данью.

При этом поляне для хазар народ новый, неизвестный:

хазары «НАНДОШЛ» на полян, т. е. «набрели», случайно «нашли»

их; из разъяснений на вопрос хазарских старцев, «откуда» дань, опять же видно, что поляне для хазар народ незнакомый: они живут «В лесе нд гордх нлд рекою Днепрьскою». Такие подробности нужны только для начальной идентификации.

В*сюжете о «хазарской дани» поляне и хазары впервые встречаются, впервые знакомятся друг с другом. Это не укладывается в концепцию о хазарском происхождении полян и потому Hajjg щ основе несущественных аргументов и произвольных интерпретаций утверждается: «Поляне не платили дань хазарам. Два противоречивых сказания об этой дани являются, очевидно, плодом вымысла летописца» [Голб и Прицак 1997. С. 69]. Процитированное заявление не может быть принято в самой своей основе.

Во-первых, известно, что «вымысел» не допускался в древнерусской литературе как категория (см. работы Д.С. Лихачева и др.), во-вторых, в данном случае (об этом уже говорилось, но придется повторить) мы имеем дело даже не с литературой, а с фольклорным сюжетом, занесенным в летопись и, следовательно, содержание этого предания нельзя объявить вымыслом летописца — не он его автор. Можно сомневаться в достоверности содержания фольклорного предания, но в силу того, что здесь мы имеем дело не с индивидуальным, а коллективным творчеством, надо ставить вопрос о причинах той или иной трактовки исторической действительности фольклорным сознанием, народной идеологией. Говоря проще, надо объяснить, какой интерес был у полян (у славян, у Руси) в том, чтобы выставить себя побежденными, данниками хазар, хотя бы и имея в виду последующее торжество над ними. Если же считать полян хазарами-иудеями, тогда надо объяснять, зачем им (народу, а не летописцу) нужно было прикидываться славянами, рассказывать о военном конфликте с хазарами (т.е. как бы с самими собой), сочинять об этом предания и т.д.?

И наконец, последнее: чтение Лаврентьевской летописи, позволившее «раскрутить» сюжет о якобы хазарской сущности полян, признавалось испорченным авторитетными учеными. В примечание к этому тексту в Лавр, указано: «В Ипатьевском списке это место читается так: а мы седим роды их и платим дань Козаром 9 ; Шлецер, а за ним Миклошич читают его следующим образом: и мы седим, род их, сьде, платяще дань Козаром;

лучше Шахматов: мы седим, род их, платяще дань Козаром»

[Лавр. 1997. Стлб. 21-22, прим.]. Чтение А.А. Шахматова приза* Р нимает Д.С.Лихачев [ПВЛ 2. С. 184] и О.В. Творогов [БЛДР 1.

* С. 76]. Отсюда видно, на какой зыбкой основе построена верi ;5 сия о хазарском происхождении Кия и полян. Если бы версии эта покоилась только в книге Н. Голба и О. Прицака, можно было бы и не тратить усилий на полемику, но версия эта начинает тиражироваться в изданиях, рассчитанных на студентов.10 Возвращаясь к толкам о Кие в самой летописи, надо указать, что Б. А. Рыбаков тонко отметил разницу в лексической маркировке летописцем мнений полемизирующих сторон. Сторонники новгородской точки зрения — несведущие, и они — «говорят»: «Инн же, не сведуще, рекошд, яко есть перевозннк БЫЛ...».

Сведущие же, то есть те, кому известно о княжеском ранге Кия и о том, что он ходил в Царьград, они не просто говорят, они — «сказывают»: «яко же скдзають» [Рыбаков 1963. С. 29].

Вероятно, здесь имеется в виду исполнение фольклорных произведений, может быть, Кий был героем легендарных песенных сказаний; в летопись же вошло только самое достоверное."

Поэтому странно звучит утверждение В.Я. Петрухина, полагающего, что «киевская легенда о трех братьях — основателях города имеет книжный характер: имена братьев «выводятся» русскими книжниками из наименований киевских урочищ» [Петрухин

1997. С. 221] — ведь летописцы прямо ссылаются на устные

–  –  –

источники своей информации о братьях (если уж исследователь не ощущает фольклорного стиля предания).

Сравнивая сведения о Кие с фантастическими повествованиями о зачинателях национальной истории в типологически родственных ПВЛ исторических трудах (ср., например, историю Пржемысла и Либуше в «Чешской хронике» Козьмы Пражского [Козьма Пражский 1962. С. 37—47; Мыльников 1977.

С. 144—153], приходится поражаться трезвости русских летописцев: Кий княжил в роде своем, основал Киев, ходил в * Царьград, греческий царь одарил его, по дороге домой Кий попытался закрепиться на Дунае, выстроил там городок Киевец 12, но, вытесненный «близ живущими», вернулся в Киев, где X §JJ и умер, вместе с братьями и сестрой; имена братьев дали назва-, ния местам их захоронения — Щековица и Хоривица. Вот и все.

Никакой фантастики, никаких мифических мотивов и осмыслений. • А ведь даже в конце XII века еще вполне живы, пусть в поэтическом, а не сакральном значении, атрибуты анимистического и тотемистического характера, мифическая символика: имеем в виду художественное мышление автора «Слова о полку Игореве», многочисленные упоминания языческих божеств и персонажей, характер изображения Всеслава Полоцкого, языческие мотивы плача Ярославны, бегства Игоря из плена и др.

Эту своеобразную реалистичность сведений о Кие вряд ли следует связывать только с редакторской работой летописцев.

Если бы какие-то элементы языческой поэзии имелись в предании о Кие и его братьях, они нерасторжимо срослись бы с ними и проникли в летопись. Поэтому следует признать хотя бы частичную правоту замечаний Н.А. Криничной: «...мир, где живет божественный первопредок, изображается в фольклоре, как правило, достаточно реалистично, поскольку «свой» всегда помещается в пространство, эмпирически освоенное. Мифологизации же подлежит обычно то, что менее всего познано. Таковым для первобытного человека является в первую очередь мир антагониста, реального или предполагаемого» [Криничная 1987.

С. 7—8, 24]. «Свои» первопредки также могут подвергаться мифологизации: сошлемся на тех же Либуше и Пржемысла — Попытка Кия закрепиться на Дунае, по мнению Б.А. Рыбакова, может быть объяснена его договором с византийским императором об охране рубежей империи. Рыбаков 1963. С. 34—35.

–  –  –

9. Данилевский 1998. — Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX — XII вв.). Курс лекций. М., Аспект Пресс. 1998.

10. Ипат. 1998. — Ипатьевская летопись. (Полное собрание русских летописей. Том второй.) М.: «Языки русской культуры». 1998.

11. Кирилл Туровский. — Еремин И.П. Литературное наследие Кирилла Туровского / / Труды Отдела древнерусской литературы. М.; Л. 1958. Т. 15.

12. Кожинов 1997. — Кожинов В. История Руси и русского Слова. Современный взгляд. М.: «ЧАРЛИ». 1997.

13. Козьма Пражский. — Козьма Пражский. Чешская хроника. Вступительная статья, перевод и комм. Г.Э. Санчук. Изд. АН СССР. М. 1962.

14. Костомаров 1904. — Костомаров Н.И. Предания первоначальной русской летописи в соображениях с русскими народными преданиями в песнях, сказках и обычаях / / Собрание соч. СПб. 1904. Т. 13.

15. Криничная 1987. — Крининная Н.А. Русская народная историческая ф Ц, проза. Вопросы генезиса и структуры. Л. 1987. *Ц HI

16. Лавр. 1997. — Лаврентьевская летопись. (Полное собрание русских летописей. Том первый.) М.: «Языки русской культуры». 1997.

17. Лихачев 1953. — Лихачев Д.С. Народное поэтическое творчество / / Очерки по истории русского народного поэтического творчества X — начала XIII веков. М.; Л. 1953. Т. 1.

18. Мелетинский 1964. — Мелетинский Е.М. Народный эпос / / Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Роды и жанры литературы. М. 1964.

19. Мыльников 1977. — Мыльников А.С. К вопросу о фольклорной архаике в раннем чешском летописании / / Фольклор и этнография. Связи фольклора с древними представлениями и обрядами. Л. : «Наука». 1977.

20. Очерки 1996. — Очерки по истории культуры славян. М. 1996.

21. ПВЛ. — Повесть временных лет. Часть первая. Текст и перевод.

Подготовка текста Д.С. Лихачева. Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. М.-Л.

1950.

22. ПВЛ 2. — Повесть временных лет. Часть вторая. Приложения. Статьи и комментарии Д.С. Лихачева. Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. М.; Л.

1950.

23. Петрухин 1995. — Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX — XI веков. Смоленск; М. 1995.

24. Петрухин 1997. — Петрухин В.Я. Комментарии / / Норман Голб и Омельян Прицак. Хазарско-еврейские документы X века. Научная редакция, послесловие и комментарии В.Я.Петрухина. Гешарим. М.; 1997; Иерусалим.

5757.

25. Рыбаков 1963. — Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины.

Летописи. М. 1963.

26. Рыбаков 1982. — Рыбаков В.А. Киевская Русь и русские княжества XII

- XIII вв. М. 1982.

27. Рынка 1988. — Рычка В.М. Формирование территории Киевской земли (IX — первая треть XII в.). Киев. 1988.

28. Сахаров 1975. — А.Н.Сахаров. Кий: легенда и реальность / / Вопросы истории. 1975. № 10.

29. Седов 1998. — Седое в.8. Русский каганат IX века / / Отечественная история. 1998. № А.

154 А.Л.Шайкнм

30. Словарь 1990. — Словарь русского языка XI — XVII вв. Выпуск 16 (Поднавес — Поманути). М.: «Наука». 1990.

31. Тихомиров 1979. — Тихомиров М.Н. Начало русской историографии / / Тихомиров М.Н. Русское летописание. М. 1979.

32. Толстой 1996. — Толстой Н.И. Язычество древних славян / / Очерки истории культуры славян. М.: «Индрик». 1996.

33. Фроянов 1995 — Фроянов И.Я. Древняя Русь. СПб.: «Златоуст».

1995.

т..

х 34. Этническое самосознание. — Развитие этнического самосознания слаи а.

Н вянских народов в эпоху раннего средневековья. М. 1982.

.

–  –  –

ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ ИСТОЧНИКЕ

ТРАГЕДИИ Г.Р.ДЕРЖАВИНА «ЕВПРАКСИЯ»

Трагедия «Евпраксия» (1808)' отмечает важный рубеж в твор- **" щ ческой биографии Державина-драматурга. «Евпраксия» стала рез- д* ким выступлением поэта против предполагаемого брака Наполеона с великой княжной Анной Павловной, а также против прави- jig J тельственного курса на сближение с Францией.2 Острота и прозрачность политических аллюзий в ней оказались столь велика, что А. А. Шаховской решительно воспротивился ее постановке, хотя Державин предлагал взять все расходы на себя.3 И.А. Дмитревский, видимо, утомленный совместной работой с Державиным над его предыдущей трагедией «Ирод и Мариамна», по прочтении отказался исправлять ее, дав автору иронический совет по усилению ее театральной эффектности, подчеркивающий абсурдную антиисторичность финала.4 Евгений Болховитинов отмечал, вместе с тем, характерность монологов главной героини и высокий патриотический пафос пьесы (VI, 198). В художественном отношении «Евпраксия» стала первым театральным сочинением поэта, в котором он, обратившись к сюжету из древнерусской истории, отказался от элементов фантастики и театрально-развлекательных эпизодов, присутствовавших в «Добрыне» (1804) и «Пожарском» (1806).

«Евпраксия» вместе с трагедией «Темный» составляет своеобразную дилогию на сюжеты из древнерусской истории, в Аргументацию Я.К. Грота по датировке см.: Державин Г.Р. Сочинения.

СПб., 1867. Т. 4. С. 302—303 (прим.). Далее ссыпки на это издание даются в тексте статьи с указанием номера тома и страницы в скобках.

См.: Альтшуллер М.Г. Предтечи славянофильства в русской литературе (Общество «Беседа любителей русского слова»). Ann Arbor. Michigan. 1984.

С. 160—164.

С м. : Жихарев СП. Записки современника. Ред., статьи и комм. Б.М. Эйхенбаума. М.; П., 1955. С. 608.

' Там ж е.

которой Державин развивает принципы драматургического историзма, провозглашенные в предисловии к «Пожарскому» (IV, 131 — 133) и наиболее полно реализованные в трагедии «Ирод и Мариамна». Державин утверждает, что действующими лицами в исторической драме должны быть только лица, упоминаемые в используемом историческом источнике; их характеры должны строиться в соответствии с характеристиками соответствующих исторических персонажей; и наконец, события разворачивающиS, Э е с я и упоминаемые на сцене, а также основные значимые реаf] лии, должны быть взяты из него. Вместе с тем, Державин осознает, что особенности построения драматического сюжета в SJ классической трагедии в большинстве случаев вступают в противоречие с изложением событий в исторических источниках. Действительно, действие в классической трагедии, как известно, должно иметь ограниченные временные рамки, должно быть локализовано в достаточно сжатом пространстве, и наконец, должно разворачиваться вокруг одного основного события. В исторических источниках события описываются подобным образом крайне редко. Следствием этого противоречия становится искусственная компоновка упоминаемых событий, изобретение вспомогательных персонажей, а также по выражению Державина, «некоторых вводных происшествий» (IV, 132). В предисловиях к «Евпраксии» и «Темному» Державин подробно излагает историческую канву, а затем очерчивает элементы художественного вымысла, вводимые им в ткань пьесы, проясняя тем самым столкновение «поэзии и правды» в исторической драматургии.

Как показывают исследования, Державин при создании своих исторических драм в большинстве случаев очень близко следовал за изложением событий в избираемом источнике. В этом убеждает нас работа по комментированию трагедии «Ирод и Мариамна», проведенная В. А. Бочкаревым5, а также сравнение оперного либретто «Грозный, или Покорение Казани» с поэмой М.М. Хераскова «Россияда»6, «Эсфири» — с соответствующей библейской См.: Стихотворная трагедия конца XVIII—начала XIX вв. М., 1964. С. 605— 611.

С м. Демин А.О. О литературных источниках оперы Г.Р. Державина «Грозный, или Взятие (так! — А.Д.) Казани / / Филология: Материалы XXXII МСНК «Студент и научно-технический прогресс». Новосибирск, 1994. С.55—56.

книгой и сочинением Иосифа Флавия «Древности Иудейские»7, а также трагедии «Атабалибо, или Разрушение Перуанской империи» с установленным нами источником: «Всемирным путешествователем» Ж. Ла Порта.8 Издавая в 1867 г. «Евпраксию» впервые по рукописям, Я.К. Грот указал, что первоначальным историческим источником трагедии следует считать приведенный им фрагмент из «Сказания о нашествии Батыя на русскую землю» в составе «Русского времянника», изданного Н.И. Новиковым.9 Не подлежит сомне- &• нию, что сюжетная канва «Сказания» легла в основу сюжета L,* трагедии Державина. Однако в результате архивных разысканий стало возможным указать еще один, более близкий и непосредственныи, источник трагедии. В части державинского архива, хра- -« J»нящейся в ИРЛИ (Пушкинском Доме) РАН, находится рукопись: • •* * "• ПД Ф. 96. Оп. 14. № 16. 18 л. Отрывок из исторического сочинения; «Нашествие татар под предводительством Батыя».

Гл. V. §§ 35-40. Писарская копия. Бумага датируется 1804 г.

Имеются чернильные выделительные пометы, сделанные рукой Г.Р. Державина. Подчеркнут ряд мест и на полях поставлены отметки NB. Отмечен, в частности, эпизод, связанный с самоубийством княгини Евпраксии. В том, что отрывок из архива послужил источником трагедии убеждает нас также сопоставление его с текстом державинского предисловия трагедии, в котором история гибели княгини изложена близко к соответствующему месту из отрывка. Упоминаемые в отрывке реалии, например татарские боевые молоты, упоминаются также в тексте трагедии. Ср.: «Но когда в шестый день, оступив весь град, одни с пламенниками по лествицам, другие с секирами и токмачи (*) ворвались в стены градские и градом декабря в 21" день овладели, тогда открылось ужасного действия последнее явление» (Л. 8 об.) На левом поле к слову «токмачи» сделана глосса: «молотки бранные, каковые у римлян и германцов были». У

Державина:

См. Демин А.О. Оперное либретто Г.Р. Державина «Эсфирь» / / XVIII век. Сб. 22. (в печати) ' С м. : Демин А.О. Трагедия Г.Р.Державина «Атабалибо, или РазрушениеПеруанской империи» и «Всемирный путешествователь» Ж. Ла Порта / / XVIII век. Сб. 23. (в печати) ' С м. : Русский времянник. М., 1790. Ч. 1. С. 93.

158 л,О-Демин Свирепый Тахтамыш богатырям в кольчугах Велел вдруг млатами смесить нас трупов в грудах (IV, 340).

В 1948 г. при описании части фонда Г.Р. Державина, поступившей в ИРЛИ в 1937 г., Д.С. Бабкин сделал предположение, что рассматриваемая рукопись содержит выписку из «Истории Государства Российского» Н.М. Карамзина.10 Сопоставление текз ста отрывка с печатной «Историей» показало, что между ними % *| нет ничего общего, хотя в 1808 году Карамзин работал над Ш описанием татарского нашествия", а в 1809 Державин направлял fji" ш ему копию «Евпраксии» (IV, 197), и таким образом, наша рукочГ п и с ь могла бы быть копией одного из ранних его вариантов.

Дальнейшие поиски автора и источника позволили сделать вывод, что это — фрагмент из сочинения И.П. Елагина (1725-1793) «Опыт повествования о России». Отрывок из державинского архива представляет собой копию пятой главы тринадцатой книги елагинского «Опыта». Она не входит в состав опубликованных в 1803 г.

первых трех частей, что, видимо, и затруднило немедленную идентификацию отрывка.

Сочинение по истории России И.П. Елагина мало привлекало внимание ученых.12 Проблемам изучения его текста посвящен ряд работ В.П. Козлова и Г.Н. Моисеевой,13 в которых в основном '"См.: Машинописное описание фонда, опись 14. С. 2. См. также: Бабкин Д.С. Архив Г.Р. Державина в Институте русской литературы (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР / / Бюллетени РО ИРЛИ (Пушкинского Дома) АН СССР. III. M. ; Л., 1952.

" См.: Афиани В.Ю., Козлов В.П. От замысла к изданию «Истории государства Российского» / / Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12 т. М., 1989. Т. 1. С. 522.

См., напр.: Невахович Л. Примечания на рецензию касательно «Опыта Российской истории» г. Елагина. СПб., 1806; Соловьев СМ. Писатели русской истории XVIII века / / Соловьев С М. Собр. соч. СПб., 1900. Стпб. 1386;

Максимов К.С. Народовластие и монархия в историческом труде И.П. Елагина / / Монархия и народовластие в культуре Просвещения. М., 1995. С. 49— 58.

Козлов В.П. «Слово о полку Игореве» в «Опыте повествования о России»

И.П. Елагина / / Вопросы истории. 1984. № 8. С. 23—31; Моисеева Г.Н. 1) О времени ознакомления И.П. Елагина с рукописью «Слова о попку Игореве» / / Вопросы истории. 1986. № 1. С. 170—173; 2) «Опыт повествования о России»

И.П. Елагина в оценке Н.М. Карамзина / / XVIII век. Сб. 16. Итоги и проблемы изучения русской литературы XVIII в. Л., 1989. С. 104—109. См. также: Степанов В.П. Елагин И.П. / / Словарь русских писателей XVIII века. Вып. 1 (А—И).

Л., 1988. С. 308—309.

А.О.Дтмин рассматривается вопрос об упоминании в «Опыте повествования» «Слова о полку Игореве». В настоящее время известно значительное число списков «Опыта повествования о России», находящихся в московских и петербургских архивах.14 Таким образом, по странному стечению обстоятельств, сочинение, вызвавшее резко-критический и даже пренебрежительный отклик Н.М. Карамзина было впоследствии приписано ему.

Общий взгляд на источники исторических пьес Державина позволяет судить о характере, мере и степени, а также об особенностях историзма его драматургии. Если рассмотреть елагинский «Опыт повествования о России» в ряду исторических и литературных ис- ^* точников, используемых поэтом при создании его исторических в. ™ драм станет очевидным, что поэт предпочитал беллетризованное повествование об исторических событиях строго научному или, если угодно, наукообразному изложению фактов и критике источников.

Морализаторская установка Елагина, утверждающего в предисловии к «Опыту», что цель историка «открывать добродетель ко подражанию и порок ко отвращению», оказывается также близка ему. Театр, по мнению Державина, — «кафедра добродетелей, а эшафот пороков». «Выводить из ее (отечественной истории — А.Д.) мрака на зрелище порок и добродетель, — первый для возбуждения ужаса и отвращения от него; а вторую для подражания ей и сострадания о ее злополучиях, — главная, кажется, обязанность драматических писателей», — пишет он в предисловии к трагедии «Темный» (IV, 383). Наконец, елагинское изложение в ряде случаев сближается с драматической формой. Он широко использует пространные речи персонажей и, что кажется особо оригинальным, диалоги, характерные скорее для слезной драмы или мещанской трагедии, чем для исторического труда. Уже источник, использованный Державиным, в определенной степени снимал противоречие между поэзией и правдой, приближая эпическую форму к драматической. В качестве примера стоит привести монолог

Евпраксии, подчеркнутый Державиным:

" С м. : Каталог личных архивных фондов отечественных историков. Вып. 1.

XVIII в. М., 2001. С. 101 —106. «Державинский» список в ней не учтен, поскольку не был до сих пор идентифицирован. Вместе с тем, рукопись НИОР БАН ф. 31. Д. 12.4.28., указанная в «Каталоге» (С. 104), не содержит материалов, касающихся «Опыта повествования о России» И.П. Елагина.

160 Д4 mt • «Где он?., где мой любезный? скажите, не мучьте меня...

сжальтесь надо мною... вы не отвечаете!» Пресеклось скорбное восклицание и в уверенном об уроне сердце подобная смерти последовала тишина. Тогда несчастный вестник, залившись слезами, понудился объявить, что за нее и за честь ее, скончался Федор усекновением главы. В истуканном молчании, без слез, без воздыханий или внимала его словам или о конце своем размышляла княгиня: ибо кто может чувствования ее познать? а О. паче кто удобен равносильным изобразить словом? разве тот, 5 кто в подобном сам бывал злоключении. Неподвижна она была, безмолвствовала долго и наконец покатились горячих слез источS ники, смягчили зраки и возвратили томный глас, в стенании отверзла уста и запинаясь промолвила: «Так нет уже тебя, пюбезныи мои супруг! нет... и никогда уже не увидишь ты ни меня страждущу, ни сироту сего, некогда тебя утешавшего! не увидишь нас более;... и мы тебя не увидим!... жестокая судьба!

разлучила нас навеки!... ты умер, честь мою спасая! а я еще живу, бесчестием угрожаема!... нет... не достануся я убийце и сопернику твоему... умру и в вечности с тобою увижусь!...

Простите...» С сим словом низринулась она и с сыном столь поспешно из окна, что предстоящие, сего страшного действия не ожидая, удержать ее не успели» ( Л. 4-4 об.).

Этот фрагмент, помимо предисловия, отразился в двух репликах Евпраксии из пятого действия. Княгиня, узнав о гибели супруга, князя Феодора, причитает по нем:

–  –  –

Молитва о прощении самоубийства, по-видимому, является ответом на рассуждение Елагина о греховности самоубийства, 1. «..

даже столь героического, для христианки, помещенного вслед за описанием трагического подвига княгини.

Примеры влияния «Опыта повествования о России» на текст державинской «Евпраксии» можно умножить, в том, что поэт использовал сочинение Елагина при написании трагедии, нельзя сомневаться. Вероятно влияние этого исторического сочинения также на другие опыты Державина в исторической драматургии, а также на русскую историческую трагедию рубежа XVIII — XIX веков. Его исследование должно стать одним из направлений в изучении одного из любопытнейших образцов русской исторической беллетристики второй половины XVIII в., о котором Н.М. Карамзин в 1819 г. писал: «Найдутся и теперь люди, коим слог, искусство и философия его полюбятся;... любопытные станут читать ее, как замечательное произведение минувшего столетия России».15 Цит. по: Моисеева Г.Н. «Опыт повествования о России» И.П. Елагина в оценке Н.М. Карамзина / / XVIII век. Сб. 16. Л., 1989. С. 107—108.

–  –  –

ЛИТЕРАТУРНЫЕ АКЦЕНТЫ Н.И. НОВИКОВА В ЕГО

«ОПЫТЕ ИСТОРИЧЕСКОГО СЛОВАРЯ

О РОССИЙСКИХ ПИСАТЕЛЯХ»

Названный труд Н.И. Новикова (1772) преимущественно рассматривался в связи с литературной, журнальной полемикой той

• поры или в историческом аспекте.' Однако данный Словарь засrf s луживает более широкой оценки. В нем, конечно, проявляются и особенности эстетических воззрений Новикова на фоне русской и европейской литературы XVIII века.

Прежде всего в «Опыте» видно внимание к личности писателя, его биографии, истокам его творчества. Целый биографический очерк посвящен Амвросию, архиепископу Московскому и Калужскому. Таковы же статьи-очерки о Ломоносове, Феофане Прокоповиче, Антиохе Кантемире, патриархе Московском Никоне, митрополите Новгородском Димитрии Сеченове, Федоре Эмине, Тредиаковском. Описания лет учения, служебной карьеры, различных житейских историй завершается итоговым рассуждением о личности писателя, деятеля: «Сей муж был великого, обымчивого и проницательного разума, основательного и здравого рассуждения и редких дарований, украшенных многим учением и прилежным чтением наилучших книг.... Жития был трезвого и строгой добродетели; друзей имел немногих, но наилучших, и сам был друг совершенный, великодушный, бескорыстный и любящий вспомоществовать» (статья о Ф е доре Волкове). Аналогичная итоговая оценка личности в жанре литературного портрета касается и Антиоха Кантемира: «Разговоры свои, в коих находилось больше основательности, нежели живости, умел он прикрашивать приятными шутками. Приятное его обхождение способствовало к наставлению других, но без всякого тщеславия и гордости». Такого рода оценки проясняют ' См.: Мартынов И.Ф. «Опыт исторического словаря о российских писателях» Н.И. Новикова и литературная полемика 60—70-х годов XVIII века / / Русская литература, 1968. №3; Дибров Л.А. Вопросы русской историографии в литературном наследстве Н.И.Новикова / / Историографический сборник, Саратов. 1973.№1 (4).

эстетический идеал Новикова. Они необходимы в противовес сатирическим образам, самовлюбленным «скудоумам», «недоумам». Этим объясняется и замеченный исследователями риторический стиль Словаря, контрастный стилю обличительной иронии, сатиры просветителя Новикова.

Хотя на первом плане в Словаре возникает моральный облик российского писателя, вместе с его описанием следовали и литературные данные. „« Они прежде всего ориентированы на основные жанры лите- ft, ратуры того времени.

«Слово поучительное» — обязательно для избранных составителем Словаря лиц духовного звания:

архиепископ Новгородский Амвросий «довольно сочинил поучительных слов, которые и похваляются»; епископ Ростовский и Ярославский Афанасий «сочинил много весьма изрядных • поучительных слов, из которых некоторые напечатаны...»; архиепископ Казанский и Свияжский Вениамин «человек ученый и просвещенный, сочинил довольно поучительных слов, много похвапяемых знающими людьми; но они не напечатаны» и т.д. То есть поучительное слово связано не только с выдающимися литературными памятниками древнерусской литературы. Это также явление массовой духовной культуры, культуры с религиозным содержанием, живущей на протяжении многих веков и по сей день.

Другой ведущий жанр, который отличает, уже судя по Словарю, писателей XVIII столетия — драматургические сочинения, особенно комедия. В предуведомлении к «Драматическому словарю» (1787) также говорилось: «Приметно, что дети благоразумных людей, и даже разночинцев, восхищаются более зрением театрального представления, нежели гонянием голубей, конскими рысканиями или травлею зайцов, и входят в рассуждения о пиесах...»

Большая биографическая статья об Ф.Г. Волкове, его заслугах открывает в Словаре театральную тему, которая касается многих отмеченных в нем писателей; И. Дмитревский «придворного российского театра первый актер.... Он сочинил в двух действиях пролог; но он еще не напечатан. Также перевел он с великим успехом и склонил на наши нравы комедии «Раздумчивый», «Демокрит», «Лунатик» и другие некоторые. Они все были многократно представляемы на российском придворном театре и всегда приниманы с великою похвалою»; Богдан Елчанинов, «полковник, сочинил две комедии; первая «Награжденное постоянство», а другая «Наказанная вертопрашка», в 1 действии. Обе комедии представлены были с успехом на придворном российском театре, а последняя и напечатана в СанктПетербурге 1767 года, которые знающими и беспристрастными людьми довольно похваляются. Он перевел с великим успехом Дидеротовы комедии...»

В обширной статье об А.П. Сумарокове выделены его драШ матические сочинения. Он, подчеркивается, «различных родов стихотворными и прозаическим сочинениями приобрел... себе | 55 великую и бессмертную славу не только от россиян, но и от 2 чужестранных академий и славнейших европейских писателей. И

• хотя первый он из россиян начал писать трагедии по всем правилам театрального искусства, но столько успел в оных, что заслужил название северного Расина». Далее в Словаре идет перечисление сумароковских стихотворных трагедий, затем комедий, прологов, опер, отмечена драма «Грешник».

Драматургия, естественно, оценивается с позиций классицизма, но со своими театральными приметами. По поводу трагедий В.И. Майкова «Агриопа», «Иеронимы» говорится: «Они написаны в правилах театра, характеры всех лиц выдержаны очень хорошо, любовь в них нежна и естественна, герои велики, а стихотворство чисто, текуще и приятно и важно там, где потребно; мысли изображены хорошо и сильно; обе наполнены стихотворческим жаром, а в первой игры театральной столь много, что невозможно не быть ей похваляемой...». По поводу «Бригадира и бригадирши» Фонвизина: «Острые слова и замысловатые шутки рассыпаны на каждой странице. Сочинена она точно в наших нравах, характеры выдержаны очень хорошо, а завязка самая простая и естественная». Здесь просвечиваются не только текст произведения, но и театральное восприятие, эмоции зрителя.

Классицистическая жанровая классификация учитывается и в обозрениях стихотворства разных писателей. У Сумарокова — «великая книга разных стихотворений, содержащая в себе духовные и торжественные оды, эклоги и элегии и другие мелкие стихотворения».

в 165

Статьи о покойных писателях нередко завершаются эпитафией. Эпитафии появлялись и в сатирических изданиях Новикова:

«Надгробное» («Трутень», 1769, л. XX), «В память славному мужу Михаилу Ломоносову» («Трутень», 1770, л. X). Последняя воспроизведена и в Словаре. Статья о князе Ф. Козловском, погибшем в Чесменском бою, сопровождается эпитафиями В. Майкова, М. Хераскова и еще одного безымянного автора, оплакивающего героя.

–  –  –

Стихотворные тексты, заключающие характеристики того или иного писателя, нередко внутренне противоречивы по отношению к друг другу.

Вслед за одической «Элегией к г. Дмитревскому на смерть г.

Волкова» А.П. Сумарокова идет эпиграмма самого Ф.Г. Волкова:

<

–  –  –

Эпиграмма — явный противовес «Элегии», она «протестует»

против ненужной идеализации личности.

Цитируемое надгробие в память А.Ф. Ржевской заканчивается стихами:

–  –  –

В Словаре прослеживается и общая концепция Новикова движения русской литературы от времен Петра I к последней трети XVIII века, от Тредиаковского до Ломоносова, Сумарокова. Тредиаковский «первый открыл в России путь к словесным наукам, а паче к стихотворству, причем был первый профессор, первый 166 Г.В.Краснс • стихотворец и первый положивший толико труда и прилежания в переводе не российский язык преполезных книг». Ломоносов и Сумароков как знаковые фигуры в русском просвещении были названы Новиковым и в «Трутне» (1770, л. 10). Статьи о них в Словаре ие столько объемны. Главное в их оценках — они сделали русскую литературу достойной европейской культуры. Сумароков, как уже цитировалось «заслуживал название северного,s Расина», а Ломоносов, устами Сумарокова, «он наших стран Малгерб, он Пиндару подобен...»

Таковы некоторые моменты литературно-эстетического содержания Словаря Н.И. Новикова. Известно, что его труд был замечен, вызвал немало полемических замечаний, но и наJ шел своих подражателей.

Новиков и сам не скрывал значение Словаря — в перепечатках его отдельных статей в своих последующих изданиях, а в Словаре опубликован панегирик старшего наборщика академической типографии Ивана Рудакова:

Представлен свету здесь мужей разумных род, Которы принесли России вечный плод;

Не множеством веков, но со времен Петровых Россия зрит в себе писателей сих новых...

Словарь проверен и более поздним временем: «Слово о Ломоносове» А.Н. Радищева, современные исследования русской литературы XVIII века.3 См.: Дробова Н.П. Малоизвестные биографические заметки о русских писателях XVIII века / / Русская литература, 1982. № 1.

Кроме известных работ Г.П. Макогоненко можно назвать статьи, в которых есть «следы» новиковского Словаря, необходимые обращения к нему:

Кибальник С.А. Об одном французском источнике эстетических взглядов Тредиаковского / / XVIII век. Сб. 13. Л., 1981; История русской драматургии.

XVII — первая половина XIX века. Л, 1982 и др.

–  –  –

Понимание литературного произведения, глубина постижения его смыслов во многом определяются контекстом, в котором оно изучается. «Текст, — пишет М.М. Бахтин, — живет только соприкасаясь с другим текстом.... Только в точке этого контакта текстов вспыхивает свет..., приобщающий данный текст к диалогу».1 При этом одинаково важным оказывается и «объел*» контекстов, учтенных исследователем, и их характер.

«Письма Эрнеста и Доравры» Ф. А. Эмина всегда рассматривались в соотношении с западноевропейской традицией2, и, прежде всего, с «Юлией, или Новой Элоизой» Ж.-Ж. Руссо. Такой подход позволил установить сам факт влияния произведения великого женевца на первый русский сентиментальный роман. Однако степень «зависимости» «Писем Эрнеста и Доравры» от французского образца все еще остается непроясненной. В романе Эмина исследователи видят то «довольно свободное»

подражание3, «творческое усвоение и переработку» мотивов Руссо11, Бахтин М.М. К методологии литературоведения / / Контекст. 1974: Литературно-теоретические исследования. М., 1975. С. 207.

С м. : Сиповский В.В. Очерки из истории русского романа. СПб., 1910. Т. 1.

Вып. 2. С. 428-454; Фраанье М.Г. Об одном французском источнике романа Ф.А. Эмина «Письма Эрнеста и Доравры» / / XVIII век. СПб., 1999. Сб. 21. С.

173—176.

Сиповский В.В. Очерки из истории русского романа. С. 449.

'История русской литературы. М. ; Л., 1947. Т. 4. Литература XVIII века.

Ч. 2. С. 264.

168 :

I Ue ърчуя то «карикатуру на «Новую Элоизу» 5, «близкое подражание» ей, «пример внешнего, поверхностного усвоения новой формы» 6, «переделку»7. Показательно название статьи М. Феррацци, подводящей итоги почти столетней истории изучения романа, — «"Письма Эрнеста и Доравры" Ф. Эмина и "Юлия, или Новая Элоиза" Ж.-Ж. Руссо: подражание или самостоятельное произведение?»8. Решение этой проблемы, несомненно, требует поисков новых контекстов, контекстов, связанных с внехудожественным опытом современников Эмина, обыкновенных русских людей 1760-х годов.

Выбор писем А.Т. Болотова (1738-1833)' Н.Е. Тупубьеву10 в 5 2S качестве такого «стимулирующего» исследование «Писем Эрнеста и Доравры» контекста объясняется несколькими причинами.

* Во-первых, хронологией. Сохранившаяся часть переписки Болотова с Тулубьевым датирована ноябрем—декабрем 1760 года.

Роман Эмина опубликован шесть лет спустя, в 1766 году. Вовторых, характером отношений корреспондентов и, следовательно, характером их переписки. С морским офицером Гуковский Г.А. Русская литература XVIII века. М., 1939. С. 211.

'История русского романа: В 2 т. М.; Л., 1962. Т. 1. С. 60—61.

'История русской литературы: В Л т. Л., 1980. Т. 1. Литература XVIII века.

С. 597.

S C M. : XVIII век. Сб. 21. С. 162—172. О новаторском характере романа Эмина «Письма Эрнеста и Доравры» пишет С Е. Шаталов. См. коллективную монографию: Русский и западноевропейский классицизм. Проза. АЛ., 1982. С.

195—208.

'Болотов А.Т. Письма к разным лицам. Кенигсберг. 1760 год. — Рукописное отделение Российской национальной библиотеки. (Далее— РНБ.) Ф. 89.

Болотовы А.Т., П.А. и М.П. Ед. хр. 110. В дальнейшем ссылки на рукопись даются в тексте.

Помимо десяти писем к Н.Е. Тулубьеву, в сборник, озаглавленный автором «Письма А.Б. 1760 года», вошли два письма родственникам, зятю и сестре, А. Ф. и М.Т. Травимым, и по одному письму секретарю Н.С.С. и господину Ч.

Кто скрывается за этими инициалами, установить не удалось.

По сведениям, сообщаемым в «Генеалогии господ дворян, внесенных в родословную книгу Тверской губернии с 1787 по 1869 гг. (Сост. М. Чернявский.

Тверь, 1869. № 1225)», Николай Еремеевич Тулубьев происходил из дворян.

Он родился в 1735 году и рано лишился отца, капитана Еремея Васильевича (Российский государственный архив древних актов. Ф. 286. Оп. 1. Кн. 272. Л.

1037 об., 401—401 об.). 1 января 1755 года Н. Тулубьева, окончившего полный курс наук в Морском кадетском корпусе, произвели в мичманы (См.: Список воспитанников... / / Очерк истории Морского кадетского корпуса с приложениН.Е. Тулубьевым А.Т. Болотов познакомился в Кенигсберге. Их сблизили «нравы и склонности во всем почти одинакие»." «Поверенная и прямо дружеская переписка»'2 Болотова с Тулубьевым может быть воспринята как своеобразный аналог того слоя романа Эмина, который образовала переписка мужских персонажей — Эрнеста и Ипполита. В-третьих (и это едва ли не самый весомый аргумент) — форма сопоставляемых текстов: частная переписка и эпистолярный роман.

В письмах Болотова Тулубьеву зафиксирована начальная ста- Л•

–  –  –

-.- :;

етурному. 13 Оставаясь средством связи, они стали одновременно и средством духовного общения. Письма Тулубьеву Болотов воспринимал как «памятник» «тогдашней» своей «способности к писанию» и «тогдашним чувствованиям».14 Последнее определение особенно значимо. Оно — символ того времени, когда «человек, героически отрекавшийся от самого себя во имя идеала государства» 15, стал постепенно возвращать себе самого себя, осознавать себя как личность. Сознание Болотова занято исключительно собой, своими мыслями, чувствами, и потому получение письма друга — факт, с точки зрения классицистической этики, совершенно незначительный, — становится для Болотова событием, достойным переживания. Бытовое письмо ограничивалось кратким сообщением о получении письма. Для Болотова это — тема, глубоко и подробно разрабатываемая, иногда (например, в письме Тулубьеву от конца ноября 1760 года) не только главная, но едва ли не единственная. Обычная для бытового письма информация о здоровье, служебных делах и погоде' 6 вытеснена описанием своего состояния: «...Когда б ем списка воспитанников за 100 лет / Сост. Ф. Весепаго. СПб., 1852. С. 4). По словам Болотова, Николай Еремеевич был «нарочито учен и во многом...

сведущ». — Об отношениях Болотова с Тулубьевым см.: Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. СПб., 1870. Т. 1.

Стб. 995—998.

Там ж е. Стб. 996.

Там ж е. Стб. 997.

См. об этом: Лазарчук P.M. Дружеское письмо второй половины XVIII века как явление литературы. Автореф. дис.... канд. филол. наук. Л., 1972.

ы Жизнь и приключения Андрея Болотова... Стб. 997.

Гуковский Г.А. Пушкин и русские романтики. М., 1965. С. 85.

" О н а составляет содержание писем А.Т. Болотова сестре и зятю Травиным (л. 1 - 7 ).

могло перо мое довольно во[о]бразить искренность слов сих!

Когда б не было оно слабо к такому начертанию. Но нет, я чувствую, что оно не в силах описать... Не только перо, но слов самих — недостаточно... Одно то могло бы Вас в том удостоверить, если бы Вы могли мое сердце пред Вами отверстое и все его движения видеть. Поистине могу признаться, что молчание Ваше мне к разным размышлениям повод подало.

Наконец вооружился я терпением и принял намерение еще и до 1 тех пор Вас просить, пока не увижу строк Ваших. Уже думал я, коим образом склонять Вас; уже вымышлял средства. Уже перо почти взял, как все мое уныние в чрезвычайную радость обратилось. Господин Б.*** принес мне письмо. Я тотчас мог заклюJ * чить, что оно от Вас было. Боже мой! С какою радостию схватил я его. С каким желанием и с каким восхищением бегали мои глаза, сердце за собою влекущие, по строчкам вашим. Не устал я двадцать раз его прочитывая. Весь день оно у меня из рук не выходило, и каждый раз производил мне новую радость и новое удовольствие...» (л. 33).

Уже это письмо выдает в Болотове человека, который ценит свои чувства и сознательно культивирует их. Получив письмо приятеля, он не читает его сразу: «...хотя несказанным горю нетерпением, однако нарочно себя помучу» (л. 124). Намеренно обрекать себя на «страдания», предчувствуя наслаждение «муками»... Говорить о «воздыханиях» в отсутствие друга как о «приятном упражнении» (л. 120-121)... Следить за «состоянием» и «движением духа» своего, искусственно вызывать в себе нужное настроение, пускаясь в рискованные эксперименты («...сперва расскажу вам, в каком состоянии я теперь, дабы можно было мне яснее вообразить то действие, которое произведет во мне письмо Ваше. Я его еще не читал, хотя несказанным горю нетерпением...» (л. 124)... Отчитываться в успехах «науки познания самого себя», признаваясь в собственных слабостях: «Остатки прежнего малодушия ныне во мне иногда еще являются. Хоть уже я никогда власти над собою не допускаю»

(л. 127)... Нет сомнений, письма Болотова Тулубьеву «переросли» значение частной переписки, став одновременно документальным «произведением», запечатлевшим раннюю стадию зарождения в рационалистическом типе сознания элементов чувствительности, когда это новое сентиментальное начало еще выступает в рационалистической оболочке, воспринимается как одно из свойств рационалистической природы, еще не вычленившееся в самостоятельное качество, еще не осознанное как нечто враждебное, противоречащее и потому не разрушающее рационалистического единства личности.

Процесс осознания себя как личности развивается у Болотова в крайне противоречивых формах. Он дорожит своим чувством, но в еще большей мере гордится своим разумом: «Я старался..•... вести жизнь... прямо философическую».17 Поворот Болотова к самоуглублению, самоизучению, к нрав- j p ственному самоусовершенствованию (в какой-то мере школой щ воспитания была для него и переписка)18 продиктован не только внутренними причинами, но и философией Вольфа, Готшеда, Зульцера, немецкой нравоучительной литературой, и в частности моральными еженедельниками." Здесь источник его бесконечных нравоучений, «философских» размышлений и страсти к «рассуждательствам»: «Я чувствую в себе охоту с поверенными и благоразумными людьми разговаривать как заочно или присутственно о таких материях, которые от ежедневных разговоров возвышенны» (л. 75-76). Не случайно именно «пленявшие рассуждения» больше всего и прежде всего ценит Болотов в письмах друга.

Чаще всего поучение является в его письмах в чистой, классической форме наставления, подсказанной немецкими моральными еженедельниками: «нравоучительное рассуждение, подкрепленное назидательным примером» 20 : «...Всегдашнее душевное спокойствие есть лутчайшее счастие, какое мы иметь можем. Что поможет нам честь, что богатство, что слава, что "Жизнь и приключения Андрея Болотова... Т. 1. Стб. 976.

См., например, программное: «...Исполните искреннюю мою просьбу... все мои проступки мне открывать, их дружеским Вашим советом исправлять стараться» или: «За нравоучение Ваше приношу мою благодарность и радовался б, если всегда мои слабости таковыми прекрасными учениями отвращены были» и «отчеты» о результатах: «Остатки прежнего малодушия ныне во мне иногда еще являются. Хоть уже я никогда власти над собою взять не допускаю» (л. 87, 122, 127).

См. сообщение Болотова о намерении некой Каролины «выдавать еженедельный листок»: «Листочек ее хочется переводить и сии переводы сообщать к Вам, ибо думаю, что в них писаться будет хорошее нравоучение, как обыкновенно в таком сочинении бывает» (л. 138—139).

Тройская М.Л. Немецкая сатира эпохи Просвещения. Л., 1962. С. 17.

172 РЖ fhi.:'i • высокие достоинства, когда не можем мы иметь притом спокойного духа... Не видим ли мы богачей, беспрестанно беспокоющихся и на злую свою судьбину жалобу приносящих, не видим ли генералов, окруженных многими тысячами по воле его ходящих, увенчанных лаврами..., но спокойства последнего рядового желавших» (л. 152—153). И так же, как в моралистических журналах, «развернутый логический комментарий предваряет, сопровождает и обрамляет описание некоего конкретного факта, иллюстрирующего моральное положение»21 (см.

© ;*. философствования Болотова о «различии» «между истинным и ложным дружеством» — фрагмент письма от 30 декабря 1760 § | = года [л. 140-150]).

Письмо от 9 декабря 1760 года — стройное, логическое рассуждение на определенную тему: «Кто был гордее: Платон или Диоген?». Болотов ведет его по всем правилам жанра: пространное самоуничижение, формулировка «темы», объяснение «метода», подхода к явлению («Во-первых, всякая вещь имеет две стороны, добрую и худую.... Есть пороки, которые по одной мере пороками, по другой же — добродетельми»), сложная система доказательств, выводы: «Оба они имели хорошие, оба имели и худые свойства. Но совсем тем Платон Диогена превосходнее и в поступках своих извинительнее быть кажется»

(л. 48, 49, 50, 56). Письмо Болотова Тулубьеву от 9 декабря 1760 года — трактат на одиннадцати страницах. Эрнест и Ипполит обмениваются уже «диссертациями на социально-политические и морально-философские темы».22 Объем некоторых из них достигает 35, 39, 47 страниц. В III части романа — 240 страниц — и только восемь писем. По мнению М. Феррацци, она представляет собой «трактат просветительско-кпассицистического характера», а «сентиментальный роман... в сущности исчерпывается в конце II части».23 Заметим, что в IV части повествование возвращается в русло сентиментального романа. Подобный перерыв в развитии сюжета (а именно так может быть воспринята III — моралистическая — часть романа) объясняется разлукой Эрнеста и Доравры, а также замужеством героини. Однако в контексте писем Болотова Тулубьеву г ' Там же.

"Гуковский Г.А. Русская литература XVIII века. С. 211.

Феррацци М. «Письма Эрнеста и Доравры» ф. Эмина... С. 169.

••'I- •• » -;. - 173 эпистолярный диалог Эрнеста и Ипполита получает иную мотивировку. Это не вставка, нарушающая целостность текста, а один из элементов структуры романа, подчеркивающий жизненность создаваемых Эминым характеров, а следовательно, самостоятельность автора. Новый смысл обретает и форма романа, традиционно рассматриваемая лишь как литературный прием, заимствованный у Руссо и Ричардсона. Но в 1760-е годы функции самопознания и самовыражения личности начинает rf выполнять и частная переписка реальных людей.

Болотов называет свои письма проповедью: «... вот тема!

теперь проповедь последует» (л. 110 — письмо от 27 декабря 1760 года). Определение не совсем точное: исповедь и проповедь — как крайние, но неравнозначные регистры (нравоучение всегда звучит у него сильнее) — вот что такое письмо Болотова. При этом проповедь в его письмах постоянно драпируется в исповедь, исповедь является под маской проповеди. Так уже в самом смешении двух начал, давших сложное видовое образование, не поддающееся однозначному определению, сказался переходный тип сознания автора писем.

Была ли у этих до сих пор неопубликованных писем какая-то другая, «литературная», жизнь? Были ли они известны в XVIII веке? — Трудно сказать. Одно несомненно, захваченные процессами, которые несколько лет спустя приобретут законченность в литературе, выльются в художественную закономерность, письма Болотова Тулубьеву объективно делались «первоначальными накоплениями», сыгравшими свою роль и в становлении жанра сентиментального романа, и в развитии русской традиции психологического анализа.

Для Болотова еще не существует проблемы, над разрешением которой бьется в это же время Руссо и которая неизбежно возникает перед Ф. Эминым: «...как органически соединить чувство и разум, идею и страсть, мысль и действие».24 Чувствительность не была его вторым «я», «религией сердца», и вмешательства разума в ее сферу Болотов переносил почти безболезненно. Разум еще не критикуется с позиций сердца. Пока они в состоянии равновесия, быть может, только видимого. Противоречие разумного и чувствительного, едва-едва намечающееся в переписке Болотова и, по-видимому, неосознанное "Верцман И. Жан-Жак Руссо. М., 1958. С. 197.

174 P.

им, в середине 1760-х годов осознают и переживут как трагедию герои романа Ф.А. Эмина «Письма Эрнеста и Доравры».

Психологический тип человека переходного времени, стихийно отразившийся в письмах Болотова, в романе Ф. Эмина становится объектом художественного изображения: его характеристика усложняется и углубляется.

Чувствительность Болотова проявляется лишь в очень ограниченной сфере: в соответствии с «тематикой» своих писем он подробно и охотно говорит о своих дружеских чувствах, о «движениях сердца» при получении письма, о «чувствительнейшей печали». И только иногда оказавшийся далеко от отчего дома ; S человек проговаривается о своем одиночестве: «...когда мне увидеть мою Родину, мне мнится, что у вас там и солнце светлее здешнего светит, что и небо синее; мне кажется, что и воздух у вас приятнее и порядочнее» (л. 21 ).25 Это трогательно-наивное «...воздух там порядочнее» обнаруживает какие-то новые, к сожалению, совсем не раскрывшиеся стороны его психологической характеристики. Чувствительность Болотова робкая, само понятие «чувствительная душа» еще не существует для него. «Чувствительную душу» как некую непреходящую ценность откроют для себя герои «Писем Эрнеста и Доравры».

В чувствительности их сила («Сей философ великий имел разум, но слабые чувства.... Я его превосхожу моими чувствами. Он говорил то, что думал, а я утверждаю то, что чувствую»)26 и слабость, их горе, беда («Нет большего несчастия, как иметь весьма чувствительную душу» [I, 42]) и величайшая награда, радость («Но я люблю, чувствую, и я человек...» [II, 167]). Осознание чувствительности как идеала и нормы жизни, с точки зрения Эмина, — процесс сложный, длительный, болезненно протекающий.

Унаследованная от современников страсть «расчленивать»

и рассуждать (вспомним Болотова) приобретает у героев «Писем Эрнеста и Доравры» гиперболические размеры. Есть что-то странное в том удивительном благоразумии, с которым они философствуют об абстрактном счастье, когда рушится Цитировалось письмо А.Т. Болотова к Ч. от 2 ноября 1760 года в Москву.

Эмин Ф.А. Письма Ернеста и Доравры. СПб., 1766. Ч. I. С. 51—52. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте: первая цифра означает часть, вторая — страницу.

Р М, 175 их собственное («... хочу тебе одно только мое о настоящем счастии представить рассуждение. Вся собственность счастия...» [II, 82], — пишет Доравра, только что узнавшая об измене Эрнеста), говорят о чужой любви на развалинах своей, холодно взвешивают: «Положим, что я, разлучаясь с Дораврой...» (I, 152), расставаясь навсегда. Неспособность героя порвать с рассудочностью, чувствовать свободно, без боязливой оглядки на разум, не рассуждая и не «исследуя», — «печать»

переходного времени, а значит, еще одно проявление связи романа с российской действительностью.

В бесконечных метаниях между доводами ума и стихией сердца рождается сомнение. И в этом тревожном: «я не знаю», «но для чего я сомневаюсь?» — симптомы нового. Болотов не у знал сомнений. Герой Эмина сомневается, сомневается в себе, в своих чувствах, в чувствах любимого человека, он больше не верит во всесилие разума. «Некоторая затмевающая мой разум неизвестность... мне не дозволяет ни распознать моих слабостей, ни следовать разума наставлениям..., сколько я мой ослабелый дух не принуждаю, чтобы правилам разума повиновался...» (I, 15), — признается Эрнест. Конфликт разумного и чувствительного так и остается нерешенным. Но доводя до предела противоречие, лишь слегка означенное в переписке Болотова, вынося этот конфликт в большую литературу, в прозу, Эмин как будто «дописывает» письма частного человека.

Есть какая-то внутренняя соотнесенность и в самом движении героя от цельной («проповеднической»27 по своему духу) натуры Болотова к раздвоенным28 характерам Эмина. «Чувствительная душа» и «проповедник» — в этой раздвоенности печать переходного времени, но в ней же и спасение героя романа.

Когда нужно заставить замолчать сердце, з нем активизируется проповедник. Когда вновь проснется его чувство, оно станет изобличать лживость собственных нравоучений. Одна «сторона»

г7 С м. интересное признание Болотова: «Он Гольберг почти первый сочинениями своими вперил в меня охоту к нравоучению, и... мне захотелось уже и самому, по примеру его, сделаться нравоучителем». — Жизнь и приключения Андрея Болотова... Т. 1. Стб. 959.

Примечательно, что самый термин «раздвоение», ассоциирующийся обыкновенно лишь с более поздними литературными эпохами, встречается уже в «Теории нравственных чувств А. Смита» (1759). — Смит А. Теория нравственных чувств. СПб., 1868. С. 152 и др.

176 • \Л рчук его сознания всегда будет искать покоя, равновесия и, в конечном счете, спасения в своей противоположности. В разлуке с Дораврой Эрнест найдет забвение в проповеди: «Я инако оному обществу служить не могу, как изданием в свет...

нравоучительных сочинений и переведением некоторых книг на здешний язык» (III, 141). А ведь это занятия Болотова.

Близким оказывается и сам принцип изображения душевного состояния, метод анализа, уровень психологизма. Контролируем ; ющая и анализирующая сила рассудка постоянно присутствует в й письмах Болотова, вторгаясь в зыбкие, неясные чувства, чтобы разъять их анатомическим ножом, точно определить, почти класS сифицировать состояние души: «Сегодняшнее мое письмо буJ- дет совсем беспорядочно. Я то наперед уже вижу, ибо состояgt; Ж ние мое теперь такое, которое до порядочного в явлении мыслей меня, конечно, не допустит... Что сделалось с тобою?., (спрашиваете Вы меня)... Я сам, братец, не знаю, что-то скучно, неприятно, ничего делать не хочется, все из рук валится;

поверите ли, пол-листа бумаги переводил я целые три дня. — Не болен ли ты? (подумаете теперь Вы). Нет! братец, болен я, не болен, только Бог знает», — пишет он Н.Е. Тулубьеву 21 декабря 1760 года. Слитный, неразложимый поток чувств, еще совершенно неосознанных («Я сам... не знаю, что-то скучно, неприятно...») и едва-едва обозначенных — ведь даны лишь внешние проявления их («...ничего делать не хочется, все из рук валится...») —, «проводится сквозь разум» и оказывается понятым: «А всему тому причина знаема... Итак, теперь от меня ничего не ждите, как объяснения моего беспокойного состояния, да и то беспорядочного. Причина моей болезни есть не что иное, как резвость, молодым людям обыкновенно свойственная» (л. 70—71). По мере того, как разум пытается привести в порядок хаос чувств и мыслей, упорядочивается и выпрямляется фраза: на смену взволнованной, прерываемой бесчисленными паузами, действительно, смутной речи, являются конструкции громоздкие, тяжеловесные, но логически правильные.

Контроль разума совсем не тяготит Болотова. Напротив, он испытывает явную потребность в его вмешательстве. Страсть t'.M «расчленивать»29 доставляет молодому философу непонятное наслаждение. Иногда она становится самоцелью: Болотова занимает не столько чувство, сколько его причина, дающая повод для анализа.

То же явление, но в форме более заостренной, порой даже гипертрофированной, — в романе Ф. Эмина. Вот Эрнест после семи месяцев разлуки получает первое письмо любимой женщины: «Вся кровь во мне закипела, как я узнал, что Вы повсед-,s, невно отсутствием моим беспокоитесь». Само чувство как будто совсем не интересует героя (и это после стольких ожиданий, *^ ф надежд, разочарований!). Оно еще не названо и передано формулой довольно общей и традиционной: «Вся кровь во мне закипела...». Сознание равнодушно оставляет чувство и скользит вглубь, доискиваясь причины: «Но того я распознать не могу, отчего такое в ней рождалось волнение, от удовольствия или от печали...». Полной ясности нет: удовольствие ли? печаль? — не понятно. Но и этот наполовину отрицательный результат движет мысль, помогает конкретизировать и в конечном счете назвать, определить чувство: «...ибо признаться Вам долженствую, что такая весть не потревожила мое сердце, но влила в него некоторую нежность довольства» (II, 34). Рационалистический подход к изображению психологии человека ощущается в привычке героев Эмина «распознавать, какого были роду... горести и отчего происходили... мучения» (III, 14) и в бесконечных призывах «исследовать самого себя»: «Рассмотри, какая причина такого твоего необыкновенного уныния...» (I, 101).

Болотова занимает сам процесс разложения, расчленения, классификации чувств именно как процесс, дающий возможность почувствовать себя «философом» и «нравоучителем». Для Ф. Эмина аналитическое постижение причинно-следственных связей не самоцель, а необходимое звено психологического анализа. Если Болотову уже просто необходимо не только понять, но и назвать чувство, то герои «Писем Эрнеста и Доравры» с их сложной душевной организацией страшатся полутонов, катастрофически боятся чувств неназванных и неясных, мучительно ищут и не ''Любимое выражение А.Т. Болотова. См.

письмо от 30 декабря 1760 года:

«Признаюся, что сказано сие генерально, но расчленивать их «внутренние мои чувствительности» я смелости не имею», — пишет он -— и тут же «расчленивает» свои чувства (л. 158).

Р..

находят их однозначного определения. «... Душа во мне трепещет, а ощущаю движение приятно в то время, когда несчастным становпюся. Как назвать такое движение? Как узнать, какой его источник? Если б оно не в моем было сердце, можно бы подумать, что происходит от радости» (II, 168), — сокрушается Эрнест.

Сходство не исключает различия. Рассудочному сознанию Болотова еще не доступны ни сложность, ни тем более противой * 8 речивость чувства. Чувства не сосуществуют, не живут рядом, С,, причудливо переплетаясь и борясь, а лишь уступают место одно Й *ь другому. «Могу пи описать я те движения, которые при читании строк Ваших в моем духе происходили. Радость, чистейшее удоJs»- вольствие, с другой стороны, отчего о проступках, коими преH жнее мое письмо наполнено и которые Вы с таким великодушиS ем покрываете, преминялися попеременно во мне и ничего иного не произвели как вящее к Вам высокопочитание» (л. 135). «Страх, сомнения, странные мысли попеременно сердце мое терзают»

(I, 183), — повторит через шесть лет Ф. Эмин.

Но уже герои того же Ф. Эмина с удивлением обнаружат «переменчивость» человеческого сердца («Нет такой четверти часа, в которой бы оно в одном пребыло состоянии: мысль рождает другую мысль и последняя изгоняет прежнюю, но и та ненадолго остается и ни одна из них на своем месте установиться не может»), поразятся его парадоксам («...и посреди своего благополучия ищет скуки и печали» [I, 96]), изумятся сложности и противоречивости чувства. Открытие закономерное, за ним стоит опыт лирики Сумарокова и «Новой Элоизы» Руссо. Однако это было открытие на миг, почти не реализованное в «Письмах Эрнеста и Доравры», оставшееся только декларацией.

Поразительно «тематическое» сходство писем Болотова — и «Памятной книжки...» 3 0, являющейся своеобразным дополнением к ним, — с романом Ф. Эмина. Независимо друг от друга, разделенные временем и расстоянием, никому неизвестный офицер и профессиональный литератор, автор многих романов, обращаются к одним и тем же проблемам: уединение, дружба

–  –  –

как средство «исправления пороков», познание самого себя и нравственное самоусовершенствование, человеколюбие как истинная добродетель, бог, таинство смерти и др. Некоторые из этих вопросов были поставлены в «Новой Элоизе» (1761).3' Но ведь в 1760 году Болотов никак не мог знать романа Руссо.

Значит, это были проблемы времени, волновавшие реальных людей 1760-х годов.

Влияние «Новой Элоизы» на роман Ф. Эмина — факт бесспорный. Но несомненно и то, что созданные под воздей- $• ствием Руссо «Письма Эрнеста и Доравры» явились вместе с тем произведением, запечатлевшим свой век. Обнаружение связей романа Эмина с российской действительностью 1 760-х *• ™ годов стало возможным благодаря контексту — письмам А.Т. Болотова Н.Е. Тулубьеву.

«...Внимательное сопоставление романа Эмина с «Новой Элоизой» Руссо показывает наличие совпадений вплоть до деталей», — пишет А.В. Западов (История русской литературы. Т. 4, ч. 2. С. 262). Но совпадения, иногда в деталях, обнаруживаются и при сравнении «Писем Эрнеста и Доравры» с письмами Болотова.

12*

–  –  –

ТЕМА «ОТЕЧЕСКИХ ГРОБОВ» В ТВОРЧЕСТВЕ

И.П. ТУРГЕНЕВА Тема «отеческих гробов» отчетливо прослеживается в переt ложениях псалмов, которые осуществлялись поэтом в период симбирской ссылки. Чтобы понять причины возникновения и i" g особенности интерпретации этой темы И.П.Тургеневым, необходимо представить его настроение четырехлетнего безвыезS дного пребывания в родовом поместье в Симбирском крае.

Высылка из Москвы в деревню стала мерой наказанияТургеневу после разбирательства по делу Н.И.Новикова. Иван Петрович был участником почти всех новиковских начинаний: он был членом педагогической и переводческой семинарии, масонской ложи «Гармония», Дружеского ученого общества, Типографической компании и т.д. Таким образом, когда Н.И.Новиков оказался под следствием и все его окружение было подвергнуто дознанию, Тургенев не был оставлен в стороне. Главным обвинением для друзей Новикова стало обвинение в создании масонской ложи. Тургенев отправился в ссылку с тяжелым сердцем не только оттого, что был разлучен с близкими друзьями на неопределенное время, но и оттого, что чувствовал за собой вину за поругание чести рода.' Для представителей рода Тургеневых обязательным считалась военная служба, и поэт хранил в памяти историю своих предков, о чем есть свидетельства в тургеневском архиве, хранящемся в Пушкинском Доме. 2

–  –  –

Именно в симбирской ссылке он остро ощутил смятение в своей душе. Так, например, в псалмах он пишет об «очах, печалью омраченных»3, о греховной жизни, напоминающей «темный смертный ров», об «адской тени», которая покрывает человека, забывшего о праведной жизни, и обращается к «темной бездне» своей души.

Следует сделать небольшое пояснение и сказать, что для Тургенева занятие литературным творчеством стало, в первую очередь,., способом выражения его внутреннего мира, поэтому лирический с rjj ф герой необыкновенно близок самому автору.

Нам трудно судить об истинном состоянии духа Тургенева ^ во время ссылки, но в любом случае он ипытывал сложное (* чувство, в котором присутствовала обида незаслуженного наказания, раскаяние в содеянном, чувство одиночества, упование на Бога. Тургенев делает рефреном свои «вставки» в переложения псалмов: «И в горести на Тя, о Боже, уповаю»

(пс. 129), «И милость мне твою, Всещедрый, покажи» (пс. 101).

Надежда на любовь и милость Бога руководила Тургеневым в этот период, когда ему необходимо было вновь обрести смысл жизни.

Лирический герой псалмов Тургенева рассказывает о своих переживаниях, о «смешанных чувствах». Он находится в смятении, ему кажется, что наступил «лютый час» и он оказался во «тьме», на краю «смертного рва». Герою уже видится «адская тень» приближающихся врагов, ищущих его душу, но в нем жива надежда на помощь Бога и радость «пробуждения».

Самому поэту уместнее оказалось обраться к псалмам и с их помощью найти в себе основной источник беспокойства. Псалмы давали ему возможность высказать то, что он пережил внутри себя за это время. Возможно, что общение с Богом посредством псалмов изменило настроение Тургенева и в последующие годы он обрел внутреннее равновесие. Поэт обратился к справедливому Судье, он просил у Бога заступничества; форма псалма казалась ему наиболее подходящей для излияния своих чувств и сердечного обращения к Богу с просьбой защитить и «просветить очи» (пс.12). В данном случае слово «просветить», возможно, имеет христианский смысл, связанный с апостольской Тургенев И.П. Некоторые подражания песням Давидовым. М.: в Универ.

тип. у Ридигера и Клаудия, 1797. 19 с.

деятельностью по крещению язычников. Таким образом, обращение к псалмам стало для Тургенева попыткой усилить в себе христианское начало, соприкоснуться с Богом, «очиститься» после его активной масонской деятельности, «...излить наивнутреннейшие чувствования души...»

Состояние душевных метаний и мучений не покидает героя.

Псалом 12 начинается с того, что через обращение к Богу «g sf герой передает свое внутреннее состояние: «Доколе мучиться мне в горести стеня? Доколе мыслию мне суетной мутится?»

•г„ U Герой день и ночь проводит в беспокойстве, сомнения одолевают его, страх оттого, что Бог забыл и отвернулся от него.

Приведенные выше строки — это «вставки» Тургенева. В оригинале речь идет о просьбе к Богу не отвращать лицо от того,

• кто несет болезнь в сердце своем. Тургенев раскрывает суть * этой «сердечной болезни», и она связана у него в первую очередь с утратой спокойствия, именно она «омрачила печалью очи» (пс. 12).

В тех псалмах, которые выбирал для перевода Тургенев, преобладают мотивы греха и «крестных» страданий, данные человеку для их искупления. Эти проблемы были наиболее важными для всего творчества писателя и наиболее точно отражают суть его жизненных и художественных исканий.

Тема греха у Тургенева тесно связана с темой памяти. Встречающаяся в псалмах Давида тема памяти, была связана с темой рода и вины поэта перед своими предками. Сам он, а также его сыновья часто размышляли о памяти и чести рода, о достойном продолжении его. Возможно, что страдания Тургенева усугублялись мыслью о том, что он осквернил честь предков, поставил пятно на судьбу своих потомков, оказавшись в числе отверженных изгнанников, осужденных на забвение. В псалме 33 читаем о том, как, в представлении поэта, Бог наказывает грешников: «Их память с шумом истребляет От всех живущих на земле».

Эти мысли о чести рода осложняли положение Тургенева, а его герой чувствовал порой омерзение по отношению к себе.

Конечно, в таком состоянии он не мог чувствовать себя спокойно, он говорит о том, что покой ему недоступен: «Ищу бегущего душевного покою; Покоя не сыщу, я мучуся тоскою» (пс. 33).

Особенно интересным и важным в понимании источника неспокойствия души героя является переложение 101 и 129 псалмов. Лирический герой Тургенева далек от сентиментального настроения с его идиллическим умиротворением, он находится в смятении,в поисках истинного земного пути.

Он чувствует трагизм своего положения, так как материальный мир часто уводит его от духовной жизни. Он пытается отрешиться от «тварного мира» и погрузиться в мир духовный, в.

идеальный, но груз грехов тянет его назад, к земле.

Этот герой живет на стыке двух миров, в «пограничной зоне», jjjjj Герой Тургенева также остро ощущает враждебность мира, | наполненного врагами: «Доколе будет враг гордиться предо g. -»

мной?» (пс.12), «Да не рекут враги: мы крепки перед ним»

(пс.12), «Да пошлет Ангела сразиться вместо нас С врагами X X нашими в тот лютый, страшный час, Когда нам предстоит от них опасность многа» (пс.ЗЗ), «Враги плетут вам скрыты сети»

(пс.ЗЗ), «Враги мои меня поносят и клянут» (пс.101).

Что касается внутреннего состояния героя, то мы застаем его «в тот лютый, страшный час», когда его окружает «опасность многа» (пс. 33). Он просит Бога внять его молитве, он страстно призывает: «услыши» (пс.12), «услышь... моей молитвы глас» (пс.27), «вонми молению» (пс.27) и так далее. О себе он говорит как о человеке, находящемся на краю бездны, когда осталась одна надежда на спасение — надежда на чудо: «глас свой возношу» (пс.27), «воздею руки» (пс.27), «возопил» (пс.ЗЗ).

Состояние лирического героя тургеневских переложений передано в словах: «Как будто пепел, хлеб я свой вкушаю, И питие мое с слезами я мешаю» (пс. 101). Герой погружен в скорбь, она не оставляет его ни на минуту. В 69 псалме герой сам себя называет «бедным»: «О Творче неба и земли! Помочь мне бедному внемли!». Весь псалом представляет собой призыв к Богу о скорейшем избавлении от «беды лютейшия».

Постоянные мысли о грехах не дают покоя герою, который вслед за Давидом восклицает: «Я нищ есмь и убог», то есть лишен той праведности, к которой стремится. Герой ощущает, как «скоро дни... в печали погибают, как в воздухе следы от дыма исчезают» (пс.101).

Не случайно Тургенев обратился к переложению знаменитого своим трагизмом 129 псалма «Из глубины взываю», где он смог передать накал чувств, идущих из самого сердца, из самых затаенных недр его души, из его бурлящей «темной бездны». К герою Тургенева не относятся упреки пророка о том, что во время моления только уста человека обращаются к Богу, а его душа часто далека. Герой Тургенева говорит обнаженным сердцем, его переполняют чувства, и он не моj Оь « жет терпеть промедление со стороны Бога: «Услыши, ГоспоЭ |„ Ф ди, моей молитвы глас, Когда к тебе зову, в тот самый час».

Для него очень важно быть услышанным, а значит, и понятым | 2 и прощенным. Здесь Тургенев делает самую откровенную свою • 5~ «вставку», где признается: «Я гнусен, мерзок я и пред самим Ж ^ собой!..» Что руководствовало им, когда он давал себе и своему герою такую экспрессивную оценку? Более полный ответ на этот вопрос дает переложение 101 псалма.

Именно в нем наиболее глубоко передано мучительное состояние героя, здесь Тургенев развернул имеющийся в оригинале образ птицы. В ветхозаветном тексте речь идет о «неясыти пустынной», а у Тургенева это «неясыть степная», на которую стал похож герой.

Словарь В. Даля толкует, что «неясыть» — это фантастическая, прожорливая, ненасытимая птица, ведущая одинокий образ жизни.

Интересно отметить, что Тургенев старался сохранить этот образ, передающий, как ему казалось, силу человеческих страданий. В псалме есть строки, указывающие на то, что птица ненасытная совершенно потеряла вкус и желание всякой пищи, у Тургенева читаем: «И в воздыханиях свой хлеб я съесть забыла».

У Тургенева вырисовывается образ птицы, живущей «без гнезда» и проводящей одинокую жизнь в степи. Следующее сравнение, встречающееся в тексте, это сравнение с «враном, что в гробах разрушенных сидит» (в оригинале «вран на нырищи», где «нырище» представляет собой, по толкованию Даля, развалины башни, либо душное здание со сводами ), рождает образ одинокой птицы, «в тоску, в отчаяние и горе» погруженную.

Автор стремится показать адресату, Богу, степень бедствий, обрушившихся на его героя. В чем же заключаются основные причины переживаний? Страх Божьего суда? Возмездия? Возможно. Но появившийся образ «разрушенных гробов», отсутствующий в оригинале, наводит на мысль о том, что муки ск 185 совести («злые муки»), которые испытывал Тургенев в это время, связаны темой «отеческих гробов».

При характеристике героя поэт использует принцип контраста: нравственно несовершенный герой сопоставляется с Богом:

«Я гнусен, мерзок я и пред самим собой! Но Ты, о Боже!

чист...» (пс. 129). Осознав свою порочность, герой пытается «совлечь» ее с себя. Движение к духовной чистоте возможно для него лишь с помощью Бога, обращение к Которому помогает герою обратить «врагов» вспять. Он просит Бога принять участие в его судьбе, избавить от «тяжестей грехов», одолеть «врагов». Герой мечтает о новой жизни, которая начнется после его пробуждения от «смерти». Это начало... " « ~;« связано с прощением Бога, после которого мир наполнится веселыми звуками и яркими красками.

В его «обработке» псалмы стали строками высочайшей лирики, наполненные личными переживаниями, выражением сердечной любви к Богу и к ближнему. С помощью псалмов Тургенев «изливал» свое состояние и «исповедовался» перед Богом.

Он надеялся, что до Бога дойдут его призывы: «Услыши, Господи, и призри, Боже мой!» (Пс.12), что Бог придаст ему силу. Судя по текстам переложений, Тургенев явно ощущал помощь Бога, исповедь перед Богом просветляла его состояние, давала надежду. Так, например, в переложении 33-го псалма мы читаем: «Сей нищий к Господу в молитве возопил!

Услышал Он его, отраду в сердце влил». (В оригинале читаем:

«Господь услышал и от всех скорбей спас»)/ Обратившись к жанру переложений псалмов, Тургенев обрел возможность рассказать о своей судьбе, об обрушившихся на него несчастиях и страданиях, о той борьбе, которая происходила в его душе, о жизни «одинокого человека, затерявшегося во враждебном ему мире человеческих страстей».5 Таким образом, Тургенев объясняет одиночество утратой прежней связи со своим родом и грехом поругания чести «отеческих гробов».

Псалтирь с объяснением значения каждого стиха блаженного Феодорита епископа Киррского. М., 1997. С. 99.

s CepMaH И.З. Русский классицизм: ( Поэзия. Драма. Сатира.). Л. : Наука,

1973. С. 60.

–  –  –

Русское масонство — самобытное явление отечественной духовной культуры, и, конечно же, оно являет собой нечто гораздо большее, нежели обычное философское учение или миросозерцание. Воззрения вольных каменщиков на мир и человека менялись в зависимости от орденских «систем», от эпохи, были в постоянном движении и не отличались строгой систематичностью изложения. К тому же идеи эти высказывались обычно намеренно темным языком-шифром, облечены в орденские символы, иносказания и «гиероглифы».1 Вычленять из них какую-либо «неподвижную», «правильную» философию — дело весьма неблагодарное и в какой-то мере ненаучное, потому что само масонство хотя и называет себя «царственной» или «божественной»

наукой, но не имеет ничего общего с привычной для нас позитивистской наукой или с сухощаво-геллертерской «академической»

философией гегельянско-марксистского образца.2 Как сказано в «7 речах» розенкрейцера И.Г. Шварца, должно иметь познание живое, а не историческое, не философическое и не математическое. Таким живым знанием о человеке и стремилось быть масонство в России.

' С м. : Соловьев О. Ф. Масонство. Словарь-справочник. М., 2001.

См.: Сахаров В.И. Русское масонство и идея гностицизма / / Дельфис.

1996. № 3.

В.И.Сахеров Но если рассматривать русское масонство как практическую этику с достаточно развитой, закрепленной в орденских документах и литературном творчестве системой духовных ценностей, то учение о человеке будет ключом, главным критерием оценки философского миросозерцания ордена вольных каменщиков России.3 И чрезвычайно значимо не само даже масонское учение о человеке, хотя оно интересно, до конца не выявлено, продолжает оставаться неопубликованным в архивах лож. Важно то, где и когда это учение появляется и развивается, А с какими капитальными идеями и ценностями оно вступает в борьбу «_, или, во всяком случае, сосуществует и взаимодействует. Отчасти * эти исторические обстоятельства объясняют трагическую судьбу классического русского масонства XVIII — начала XIX веков.

Ибо в своем «ненаучном», а на самом деле проистекающем Й' Ь из глубоких и уникальных познании понимании материальной и духовной природы человека, его общественной и, шире, вселенской роли, стратегических целей и свойств русское масонство сознательно вступило в опасное противоречие практически со всеми философскими системами своего времени, с официальной государственной идеологией и столь же официозной, тоже насквозь номенклатурно-государственной православной религией и церковью. Орден вольных каменщиков остроумно и убедительно критиковал главные идеи века Просвещения. Не стала исключением и тогдашняя официальная или классическая, как мы ее сейчас называем, наука, высокомерно усматривавшая в масонских идеях не «правильную» философию, а глубоко ненаучную, точнее, донаучную, синкретическую мистику, неизвестно зачем явившуюся вдруг в просвещенный век паровых машин и не выдерживающую серьезной критики ученых. И этот пренебрежительный взгляд на философские идеи русского масонства сохранился отчасти до наших дней (см., например, «Очерк развития русской философии» Г.Г. Шпета), чему, как ни странно, немало способствовал агрессивный, нетерпимый марксизм, который сам, по сути, является недонаукой.

С м. : Солодкий B.C. Проблема человека в русском масонстве / / Проблемы гуманизма в русской философии. Краснодар, 1974; Аржанухин С В. Философские взгляды русского масонства. Екатеринбург, 1995; Николаев Н.И. Внутренний мир человека в русском литературном сознании XVIII в. Архангельск, 1997.

Масонство же с самого своего возникновения в России имело о себе, своих идеях и стратегических целях иное представление.

«Наука о человеке и вселенной есть всех высочайшая», — говорил ученикам наместный мастер ложи. 4 Хотя человек и произошел, согласно орденской антропологии, «из чермной земли», его вслед за Гермесом Трисмегистом именовали «великим чудом», «благороднейшим и совершеннейшим творением Божиим».5 Масонская философия именно в своем самобытном ^ 8 учении о человеке показала, что она стала в век Просвещения, Р Щ расцвета наук, промышленных и социальных революций неожиданным, а на самом деле вполне закономерным и плодотворjj"|j S НЫМ возрождением идеалистической диалектики, учения античного и раннехристианского гностицизма, критически переосмысленных идей Ренессанса.

В центр движения и борьбы различных материальных и духовных стихий — света и тьмы, духа и материи, жизни и смерти, преходящего и вечного — масонство поставило человека, связавшего собою все эти разные миры и начала. «Вспоминай неустанно, что человек есть совершеннейшее творение», — сказано в одном из орденских обрядов.6 Но печальный опыт эпохи Возрождения с ее самодовлеющим титанизмом учтен мыслителями ордена, в их учении человек не одинок: «Человек есть извлечение из всей натуры, в которое премудрый творец вдохнул дыхание жизни».7 В поэме М.М. Хераскова «Владимир возрожденный»

дана совсем иная картина мира, где царят ценности объективные, дающие человеку и бытию особый смысл:

–  –  –

В примечательном споре с острым и безнравственным (с масонской точки зрения) философом Вольтером русский литератор В.А.

Левшин спокойно возражал знаменитому французу:

«Человек есть как бы союз и средняя точка всей Природы... Всяк видит, что для человека находится все, что земля внутри и снаружи в себе имеет».9 Это совсем иная точка зрения, нежели у просветителей, всерьез считавших человека разумной машиной, J™ Щ которую можно бесконечно и безбоязненно усовершенствовать с помощью научных и социальных вивисекций. В то же время в своей оригинальной антропологии орден всегда исходил из трез- EZ ;

вого, вполне философского понимания всей уязвимости, грехов- g~ ности, несовершенства тленного, падшего, смертного человека:

«Человеки на небо взойти не могут. Оно им есть неприступно». 10 Наместный мастер московской ложи «Нептун» и известный литератор П.И. Голенищев-Кутузов в «Оде к суетному человеку» так этого человека характеризовал:

О смертный, бренностью прельщенный, Невольник тлена и тщеты!

И то же самое аскетическое масонство относилось к слабому, грешному человеку, его тленному телу, простым радостям жизни вполне возрожденчески: «Сколь же благородно и самое тленное тело сие и сколь изящно оно еще при всех своих многочисленных несовершенствах и недостатках!»11 Характерная деталь: женщины в ложи не допускались, но принимаемому брату Херасков М.М. Владимир Возрожденный. Эпическая поэма. М., 1785. С.

107.

'Левшин В.А. Письмо, содержащее некоторый рассуждения о поэме г.

Волтера на разрушение Лиссабона. М., 1788. С. 14, 15.

'"Отдел редких книг и рукописей Научной библиотеки Московского университета. 5 Tv. 134. Л. 2об. См.: Сахаров В.И. «Ложа показует изображение мира...» Из мифологии и ритуала вольных каменщиков / / Источник. 1999. № 3.

" Отдел письменных источников Гос. Исторического музея (далее ОПИ ГИМ). ф. 281. Оп. 1. Ед. хр. 180. Л. 6.

давалась пара женских перчаток для «дамы сердца».12 Даже на обыденно-бытовом уровне в суровых правилах тайного ордена была проявлена добродушно-насмешливая снисходительность к известной слабости русского человека, неизменно проявлявшейся в столовых ложах: «Если случится, что кто-нибудь из братьев в ложе напьется пьян, то должны братья свести его осторожно домой, дабы никто из посторонних сего его порока не приметил».13 «с Для русских масонов двойственный, подверженный всем слаj2 Ф бостям и «текучести» чувств и мыслей человек — главная загадка ^ вселенной, цель мировой истории и потому главный герой этой !™ истории, философии, литературы и естественных наук. Это действительно «мера всех вещей». Сама мировая история существует лишь потому, что время как категория появляется вместе с современным «ветхим» человеком и исчезнет после его ухода.

Все дело в том, что для масонства категория времени — вещь конечная, относительная, замкнутая в себе, реально существующая лишь в «эвклидовском» человеческом сознании: «... Прошедшее для нас темно, будущее — неизвестно. Мы"не знаем, откуда, что и куда мы: знаем только настоящее».14 Но все дело в том, что для масонов человек, ищущий высшую истину, то есть золотой век Астреи, вечен, пока эту истину не обретет: «От мгновения ока начатых им испытаний даже до открытий его не стареет он никогда».15 Масонский рай, лежащий на Востоке, откуда и отправился в путь по лабиринту жизни познающий себя, обтесывающий дикий камень своей души и разума человек-странствователь, это и есть Золотой век, «обновленный Едем», «превечное царство невозмутимой тишины и наслаждения^6 богини справедливости Астреи (ее имя всегда носила «материнская» ложа России), где

–  –  –

времени нет и не будет и царит бессмертие.17 Падший «звериный» человек изгнан из рая, но вернется в него, возродившись и обретя утерянное высшее знание. Пока длится этот «путь света»

паломника из стран Востока к Востоку же, категория времени существует (причем только для него), часы идут. То есть масонский рай находится не только позади, но и впереди человека, между этими двумя по сути едиными мирами и зажата утлая, конечная мировая история (символ этой орденской мудрости и -« вечности — змея, кусающая свой хвост).

Цель «царственной науки» масонства — это, как сказано в рукописной «Инструкции мастеру ложи», «таинственное духов- [ ное возрождение»18 падшего, тленного, «слепотствующего» человека, а через него и «великое дело обновления» — возрожде- • ние царства падшей натуры (природы), этой «темной и тленной храмины падшего естества» и возведение его «в Средоточие Солнца» (И.В. Лопухин). А высочайшей наукой о человеке, тайнами орденской эзотерики, Теоретическим градусом Соломоновых наук ведал российский капитул розенкрейцеров, выразивший собственное понимание природы и назначения человека в знаменитых речах-лекциях своего духовного вождя и идеолога — московского профессора И.Г. Шварца, опубликованных, кстати, далеко не полностью. Там сказано: «Человек есть в сей цепи (натуры. — B.C.) соединяющее существо духовное с материею; он есть последний из духов и первый из существ материальных».19 А отсюда профессор делал вывод, что люди созданы свободными и что свобода эта величайшее их благо и достоинство.

В начале XIX века гностические идеи розенкрейцера Шварца развивал в своих сухощаво-логических трактатах государственный деятель и масон М.М. Сперанский, осторожный ученик Фесслера и Канта: «Человек есть путь и дверь, коим мир физический проходит к одуховлению».20 В сочинениях этого вельможи и " С м. : Baehr S.L. The Paradise Myth in Eighteenth-century Russia. Stanford,

1991. Сахаров В.И. Миф о золотом веке в русской масонской литературе XVIII столетия / / Вопросы литературы. 2000. № 6.

Отдел редких книг и рукописей Научной библиотеки Московского университета. Фонд В.В. Величко- Инв. номер 3975 - 6 - 60. Л. 4о6.

" Ш в а р ц И.Г. Из лекций / / Философские науки. 1992. № 1. С. 80 — 81.

г0 Сперанский М.М. философия / / В память графа М.М. Сперанского.

СПб., 1872. С. 777.

официозного законодателя ключевые слова и понятия — это свобода и воля. Масонство выдвинуло идею свободы воли конкретного «частного» человека. Очевидно ее родство с деятельной политической идеологией декабризма. Но эта капитальная мысль значима и для всей тогдашней духовной культуры, и особенно для нарождающихся в России сентиментализма и романтизма.

Молодой литератор-масон Николай Карамзин в примечаниях к sf переведенной им с немецкого поэме А. Галлера «О происхожй дении зла» писал: «Свободная воля причинила падение человека, t'. ' свободная воля токмо может и паки возставить падшего; она *$, * есть драгоценный дар творца, сообщенный им тварям избранным. Бог не любит никакого принуждения: мир со всеми своими i* недостатками превосходнее царства ангелов, воли лишенных».21 А великий мастер Великой провинциальной ложи России и кабинет-министр И.П. Елагин в неопубликованном сочинении с характерным названием «О человеке и сотворении мира» (РГАДА) говорит о легендарном певце-философе Орфее и его эзотерическом учении о яйце мира, полученном от древних египтян.

Важна сама высота взгляда на природу и назначение человека, который слишком важен для мира, чтобы быть несвободным.

В масонском журнале «Покоящийся трудолюбец» в 1784 году появляется ода «Человек», где разговор идет на том же уровне мировых проблем:

–  –  –

Свобода человека, в том числе и политическая, масонами связывается, прежде всего, со свободой воли, ибо речь идет о внутренней, духовной свободе внешне, материально, политически несвободного человека. Вольные каменщики учили, что человек всегда свободен, хотя и почти всегда порабощен (Л.К. де Сен-Мартен). Так называемая политическая «вольность» для них не играет столь важной, как для просветителей, роли, поэтому так значительны, принципиальны расхождения русских масонов и политизированного Великого Востока Франции, хотя наши Галлер А. О происхождении зла. М.., 1786. С. 30, 29.

i.iiA sxsp* 193 вольные каменщики (граф А.С. Строганов и др.) входили в его руководство, в «материнскую» ложу «Девять сестер» и участвовали в Великой французской революции, в штурме Бастилии.22 Правда, мудрец и аскет С И. Гамалея писал, что свободная воля есть «собственный в человеке диавол» («она как Адама вывела из рая, так и всякого из потомков его не впущает туда»)23, но ведь это и есть великая идея Достоевского, высказанная задолго до рождения автора «Братьев Карамазовых» и подтвержденная всем ходом тогдашней истории, и, прежде всего, французской революцией и русской пугачевщиной. И о конечной цели *JJ ф вечной борьбы Бога и дьявола в сердцах и душах людей тот же Гамалея сказал: «Старайся короче сблизиться с вечностью, покуда ты еще во времени».24 Православный философ-эмигрант, Г.В. Флоровский верно назвал это стоическое мироощущение «бесцерковным аскетизмом» и сказал, что в «этой аскезе воспитывался новый тип человека».25 Главной проблемой человеческой жизни является смерть. Поэтому она так важна для понимания масонской философской и художественной антропологии. Любовь к смерти — одна из семи орденских добродетелей. Лопухин спокойно говорил о временной жизни. Шварц учил: «Смерть не иное что есть, как переменение организации или прехождение из одной жизни в другую». 26 Трактат «фигура генеральная» дает сухую формулу обыденной человеческой трагедии: «Смерть есть разделение разных частей, в целом существе соединенных».27 Для масонства человек — переплетение и борьба разных стихий духа и материи. Идею стихий материализм и идеализм при всей несхожести взглядов и подходов воспринимают как-то механически, произвольно отделяя эти слитные стихии друг от друга, что для «диалектического» материализма с его философски безграмотным тезисом о первичности (!) материи превращается " С м. : Сахаров В.И. Союз ума и фурий. Великая французская революция глазами русских романтиков / / Московский вестник. 1997. № 1.

ОПИ ГИМ. ф. 342. Оп. 1. Ед. хр. 149. Л. 11.

" Там же. Л. 73.

"Фпоровский Г.В. Пути русского богословия. Париж, 1981. С. 115.

Шварц И.Г. Из лекций. С. 85.

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки, ф. 696. Ед. хр.

153. Л. Зоб.

194 В.И.Саяе просто в главную беду. Масонская философия жизни, столь много и интересно размышлявшая о смерти, не считает, что существует какая-то лакуна между духом и материей, краткосрочной жизнью и небытием. И в этом смысле она является уникальным возрождением идеалистической диалектики в век прямолинейного «механического» материализма и невнимательного к объективной реальности сенсуализма.

«Вся Природа есть совокупление сил движения и противоборI ства, даже сил враждования, неусыпно стремящихся друг друга уничтожать; но бесконечная Премудрость управляет оными кротким образом по всеобщему намерению, согласие между ними производящему», — писал масон Левшин.28 Все стихии Природы, духа и материи сходятся и борются в человеке, за и против него, и в этом его сила и слабость: «... Огонь, воздух, земля, вода, растения, скоты и человек суть семь согласных струн в большой лире света».29 В вечном благотворном круговороте стихий разноприродные начала мира и человеческой натуры непрерывно сближаются, снова расходятся, переходят одно в другое, находятся в постоянно нарушаемом согласии, но при этом никогда не отделены жестко друг от друга и не останавливаются, и поэтому не существует не только время, но и сама смерть.

До какой грани простирается эта вера мудрецов ордена в грядущее неизбежное возрождение тленной плоти, показывает удивительная по красоте и выразительности фраза из масонского трактата: «Никто да не почитает маловажным истлевший и сожженный пепел человеческого тела, ибо в нем сокрыта чистая соль света, материя духовного тепа из небесной плоти; из неето, после оной великой перемены, когда плоть и кровь, как принадлежности звериного человека, прошед чрез тление и сожжение, престанут существовать, ТВОРЧЕСКАЯ сила явит прозрачное и прославленное тело!»

Здесь очевидны восточные гносеологические корни этой художественной эзотерики, дающей свои толкования человеческой природы, вплоть до алхимических опытов, попыток практического разделения и соединения материальных и духовных стихий, Левшин В.А. Письмо, содержащее некоторый рассуждения о поэме г.

Волтера на разрушение Лиссабона. С. 21.

"Левшин В.А. Русские сказки. М., 1783. Ч. VIII. С. 108.

ЭО РГБ. Ф. 14. Ед. хр. 564. Л. 3.

:

s й С I герое 195 обнаружения их в разных состояниях человека и натуры, рискованных парапсихологических, как мы бы их сегодня назвали, экспериментов, идущих от школы португальского мыслителя Мартинеша Паскуалиша и его даровитого ученика Сен-Мартена к русскому розенкрейцерству, не случайно именовавшемуся тогда мартинизмом. Масоны считают, что дух человеческий в своих стихиях гораздо шире, сильнее и сложнее, чем это представлялось тогдашней «классической» науке.

Путем практических опытов, сосредоточением духовной силы они надеялись преодолеть косность материи, произвести перемены в мире духовном и материальном и потому верили в возможность обратного перехода человека из тленного в нетленное, из смерти к жизни: «Смерть и тление... есть необходимый путь к возрождению Великого Мира и все сущих в нем видимых вещей».3' И когда Г.Р. Державин, этот гениальный поэт и лукавый царедворец под маской прямого простака, пишет (явно по заказу ордена, к верхушке которого был весьма близок) знаменитую оду на смерть князя А. Мещерского, то у него получается погребальная речь о величии и тайне смерти, не всегда следовавшая канонам православия и читавшаяся в траурной ложе над черным гробом видного масона, мастера стула ложи «Эрато» и члена руководства Великой провинциальной ложи России. Эти же идеи орденской антропологии явственно прочитываются в мрачноватых философических одах Е.А. Боратынского «Последняя смерть», «Смерть» и «Осень».

Какое же влияние эти масонские идеи оказали на литературу и искусство? Они их повернули к человеку, его внутреннему миру, узаконили художественный психологизм, права личности на полное ее отражение и постижение в мире творимых образов. Русский розенкрейцер и писатель A.M. Кутузов говорил, что главный предмет литературы — «человек и его свойствы. Все жизненные вещи могут также быть употребляемы, но не иначе, как токмо пособствия и средствы».32 А его друг и «брат» по ордену Н.М. Карамзин стал позднее отцом русского сентиментализма и, следственно, предшественником освободившего и воспевшего уникальную личность романтизма.33 Лопухин И.В. Искатель Премудрости, или Духовный рыцарь. С. 26.

"Русский исторический журнал. 1917. Кн. 1—2. С. 134.

в С м. : Сахаров В.И. Иероглифы вольных каменщиков. Масонство и русская литература XVIII — начала XIX веков. М., 2000.

13* 196 U ц ! а трав Догматы века Просвещения и тоталитарного классицизма отвергались масонами не только в литературе. Это сразу же отразилось в живописи, особенно в портрете, где искусствоведом Б. В. Асафьевым отмечены углубленный психологизм и продуманная индивидуализация: «Эпоха новиково-радищевского просвещенчества с ее глубоким вниканием в человека и человечное дала свои всходы».ъ" Это и неудивительно, ибо крупнейшие русские портретисты (начиная с В.Л. Боровиковского) были масонами и писали портреты вольных каменщиков, своими духовР & ными исканиями и самой внешностью отличавшихся от хищного круга беспринципных и властно-чувственных екатерининских вельf p ^ мож. Это коснулось также музыки (Бортнянский) и архитектуJ ры (Баженов). Искусствоведы, говоря о портретах работы Ф.С. Рокотова и его современников, приводят обычно цитату из знаменитого стихотворения Н.А.Заболоцкого «Портрет» (1953):

–  –  –

Литературу, музыку, архитектуру, живопись объединяет одно слово — «душа», и его произнесли философы русского масонства, заговорив о человеке как главном предмете этих разных родов творческого познания натуры. Здесь речь идет, понятно, не об именах, а о самобытной традиции отечественной духовной культуры, которую можно увидеть и правильно понять лишь в сложном контексте масонских идей. Историю этой традиции еще предстоит написать.

А с какими влиятельными идеями вступала в неизбежное противоречие и конфликты масонская концепция человека — понять легко. Это, прежде всего, официальная государственная идеология Российской империи, всегда строившаяся, как и ее Асафьев Б.В. Русская живопись. Мысли и думы. Л. — М., 1966. С. 148.

В,И,Саха: 197 символ — Санкт-Петербург, буквально на человеческих костях, на принципе «вертикального» тоталитаризма, на полном пренебрежении к «человеческому материалу», к хрупкой жизни и скоротечной судьбе отдельного частного человека, причем неуважение это распространялось, как ни странно, на высших сановников и даже самих монархов (вспомним Петра III, Иоанна Антоновича, брауншвейгскую фамилию, Павла I). Поэтому когда умная и дальновидная императрица Екатерина II получила в Крыму из католико-иезуитской Баварии доносительные правительственные •S «акты» об ордене иллюминатов, то, разумеется, для нее это «© имело гораздо большее значение, нежели книга масона А.Н.Радищева (кстати, автора «Трактата о человеке») или книгоиздательская и благотворительная деятельность розенкрейцера-просветителя Н.И. Новикова. Она поняла, что в ее военнофеодальной расхлябанной и разворованной империи начала работать совсем другая «идеология», полностью противоречившая имперскому «государственному» мышлению именно в своем гуманном отношении к отдельному частному человеку.35 Потемкинскому бытовому цинизму, политическим хитростям и обыденной жестокости, фантастической азиатской роскоши екатерининских фаворитов орденом вольных каменщиков была противопоставлена аскетическая идея духовного самовоспитания и возрождения, которую не случайно именовали потом «внутренней церковью» и толстовством XVIII века. В ней явственно прочитывался и антигосударственный, нигилистический пафос, соединявшийся с осторожной, но принципиальной критикой официальной православной церкви. В тоталитарном «вертикальном» обществе масонство создает свои «горизонтальные» негосударственные объединения ищущих духовного возрождения людей, постепенно подменяя ими величественные, но пустые формы официозных «структур». Ясно, что эти две концепции человека несовместимы, чем и объясняются последовательные репрессии и разгром ордена вольных каменщиков в конце правления Екатерины.

Но проблему эту надо видеть и понимать шире и в целом, не растаскивая ее по «ведомствам» истории, литературы, искусствоведения и музыковедения. Масонская идея человека вступает в

–  –  –

противоречие и борьбу с кругом любимых принципов эпохи Просвещения, философов-энциклопедистов и «государственной» литературы классицизма. Именно масонство создает термин «интеллигенция», он введен в наш политический словарь тем же Шварцем в его лекциях и потому гораздо старше, нежели написано о нем в новейшей энциклопедии «Отечественная история». Это показывает, что масонская концепция человека — не только философская или литературная, т.е. отвлеченная категория, это живая, сложная, развивающаяся общественная проблема, о котош рой надо говорить на языке объективной науки, понимая всю ее актуальность и существенную серьезность, значимость для нас и мировой истории.

В 1770 году безымянный мастер масонской ложи выслушал в Петергофе верноподданническую проповедь известного церковного златоуста, санкт-петербургского архиепископа Гавриила на день восшествия на престол императрицы. И написал в ответ целую диссертацию о новом неравенстве и новом теократическом обществе, где царил бы всем приятный «закон», а не воля самодержавного монарха, не традиционная власть придворной верхушки и аристократического богатства: «Я открываю тебе, владыка, тайну сердца моего, в каком разуме я тобою проповеданное слово понимаю... Я, будучи человек и создание Божие, по плоти равен себя нахожу со всеми человеками, кто бы они таковы ни были, малы или велики, все мне равны, потому что они теми житейскими нуждами, теми же или подобными слабостями, как я, обременены. Вот в чем состоит ровенство всех человек... Душевные дарования, по мере раздаяния всесвятаго духа, одного человека пред другим весьма предпочитательнее отличать... Наше душевное преимущество служит единственно в пользу той особы, кто сам от Бога отлично одарен, а не относится на саны и степени всякого чиноначалия, ибо часто случается, что последний писец и совестнее, и умнее своего секретаря и судии».36 8 орденской тайной инструкции сказано то же: «В чувствованиях, страстях, приятностях, слабостях, болезнях и нуждах все человеки суть равны и подобны между собою. Естество не * Российский государственный архив древних актов. Ф. 197. Оп. 10. Ед. хр.

6. Л. 4, 5.

дало нам высшего чину, его подает токмо премудрость и добродетель». 37 Эта идея не только принципиальный спор тайного ордена с государственной идеологией и не банально понятая мысль о свободе, равенстве и братстве, позаимствованная из масонского катехизиса и ставшая лозунгом Великой французской революции.

Это отражение чрезвычайно сложной и вполне оригинальной философической концепции человека, которую русское масонство разрабатывало с XVIII века и продолжает развивать на протяжении столетии и которая, безусловно, повлияла на все развитие ф мировой духовной культуры. Ясно, что этот взгляд на человека отразился и в русской художественной литературе. Нам надо видеть и критически изучать эту капитальную идею во всей ее многоликости и исторической динамике..

Отдел редких книг и рукописей Научной библиотеки Московского университета. 5 Tv. 134. Л. 9.

–  –  –

•г «» ? тешествием» Бестужева, по признанию современников, были «Записки о Голландии 1815 года». Общее собрание Адмиралтейского департамента в 1823 году даже приняло решение взять у автора 100 экземпляров его книги («Записки о Голландии» были напечатаны в 1821 году и в журнале, и отдельной книгой), для раздачи в награду отличившимся воспитанникам морских училищ.

В основе «Записок о Голландии» — впечатления Бестужева, побывавшего в этой стране с экспедицией морского флота, которая была снаряжена в мае 1815 года, во время так называемых «Ста дней» Наполеона. Бестужев пробыл в Голландии несколько месяцев, и за это время он не только осматривал Роттердам, в котором жил, но и совершил поездку по стране, осмотрел Дельфт, Гаагу, Амстердам, Саардам, Гарлем и другие города.

В записках будущего декабриста содержатся многочисленные сведения о государственном устройстве этой страны, ее истории, экономике, хозяйстве, архитектуре. Но это не сухое изложение цифр и фактов, а живые наблюдения над природой, бытом, жителями.2 Это и другие «путешествия» Бестужева смело можно назвать нравоописательными. От внимательного взгляда русского путешественника не ускользает ни одна характерная черта голландцев.

Автор отмечает высокую нравственность голландцев:

–  –  –

«нравственность народная до сих пор мало уклонилась от законов целомудрия, честности и праводушия... Ранние женитьбы, строгие законы противу соблазнителей и соблазненных, а более всего деятельная жизнь, которою здесь каждый обязан, и природная флегма делают весьма редкими проступки сего рода».3 Однако не все так гладко, и разврат проникает в страну «благодаря» французам. Впрочем, «введенный французами разврат гнездится, как необходимое зло, в двух или трех улицах. Правительство принужденным нашлось дозволить для своих гостей лучше небольшое количество жертв разврата, нежели запрещени- Л ем оного развить соблазн повсюду»."

Несколько страниц своего повествования Бестужев уделяет трудолюбию, терпению голландцев и пытается выяснить причины t возникновения этих качеств. По мнению Бестужева, причиной спартанских нравов, чрезвычайной умеренности стали «беспрестанные сражения с неприятелями и бурною стихиею, которую им преодолеть надлежало... Общее несчастие научило единодушию; неимоверные труды, подъятые для создания себе отечества — любви к оному». 5 Голландцы любят свое отечество и государя, очень набожны.

Но, рассказывая о замечательных качествах этого народа, Бестужев не упускает из виду и недостатки. Это, например, скудость чувств («отец, пришедши к сыну, порознь с ним живущему, во время обеда, остановится в дверях, скажет свою надобность и уйдет, не будучи приглашен сесть за стол»'). И вообще, замечает Бестужев, «голландцы для себя живут хорошо, но только для себя»7 (в гости здесь не ходят, никто не гуляет по прекрасным садам).

Удивляет русского путешественника и отсутствие широких знаний у голландцев (ничего, например, не знают о России).

«Записки о Голландии» замечательны своим слогом. Бестужеву удается порой достичь осязаемости, зримости изображаемого народного характера. Странности голландских нравов Бестужев Н. А. Записки о Голландии 1815 года / / Бестужев Н. А. Избранная проза. М.: Советская Россия, 1983. С. 64.

Там ж е. С. 64.

s TaM ж е. С. 59.

'Там ж е. С. 55.

'Там ж е. С. 55.

отражаются в национальном наряде: «Одежда простого народа состоит из куртки, коротких штанов, деревянных башмаков и широкой шляпы; женщины убирают головы странным образом:

полоса червонного золота в три пальца шириною огибает затылок и выходит вперед ушей завитками; уши обременены огромными серьгами того же металла; шея украшена несколькими цепочками также из золота. Странную противоположность coif ставляет все сие убранство с коротенькими, не много ниже колен юбками и деревянными башмаками...»8 Очерк «Гибралтар», опубликованный в альманахе «Полярная •*$i ф звезда» в 1825 году, связан с участием Николая Бестужева в морском заграничном походе на фрегате «Проворный» в Испанию в 1824 году. В начале августа «Проворный» подошел к Гибралтару, английской крепости на юге Испании. На юге страны еще живо чувствовались отзвуки революции. Кстати, сам Бестужев в то время уже был членом тайного общества.

Очерк композиционно оформлен в виде писем, в которых рассказывается о посещении русским фрегатом Гибралтара. Бестужев вновь не устоял от описаний моря, берегов, самого города-крепости и его обитателей: «Гибралтар, как и вообще вольные торговые города на юге Европы, представляет удивительное разнообразие в жителях и посетителях. Кроме всех почти наций нашей части света, видишь жидов, индейцев, турок, мавров, варварийцев, в их костюмах, с их обычаями. — Всего удивительнее, что португальцев гораздо более в Гибралтаре, нежели испанцев...» Особливый класс людей в Гибралтаре составляют контрабандисты, которые, конечно же, привлекли внимание Бестужева. Он отмечает, что их «решительность, мужество, верность в слове, самая честность в их бесчестных поступках... заставляют их уважать в Гибралтаре».' Интерес к этнографии, который проявился у Бестужева еще во время поездки в Голландию, не пропал у него и в ссылке, в Бурятии. Одним из любимых занятий Бестужева были «скитания по горам Забайкалья». Особенно влекло его Гусиное озеро, которое видом напоминало «половину луны», расположенное у склонов огромных гор — одно из крупнейших озер Бурятии и «Там ж е. С. 63.

'Бестужев Н. А. Гибралтар / / Бестужев Н. А. Избранная проза. М.:

Советская Россия, 1983. С. 101.

Монголии. Бестужев рисует в своем очерке этническую карту озера, перечисляет населяющие берега народы. Его внимание, конечно же, привлекают народные нравы. Он обратился к читателям с просьбой извинить его за подробности, которые, по его мнению, помогают обрисовать дух народа. Этим Бестужев подтвердил свое стремление узнать даже самое незначительное в жизни другого народа, чтобы лучше понять его. Поэтому писателю интересны народный этикет, обряды, развлечения, способы приготовления чая, манера верховой езды.

Давая характеристику бурятам, Бестужев писал, что их умственные способности недооцениваются, а ведь этот народ идет наравне со всеми лучшими племенами рода человеческого. Бе- ® стужев не закрывал глаза и на дурные нравы бурят. Он старался искоренить сутяжничество, хитрость и прочие дурные наклонности. Автор рассказывает, как священники-ламы наживаются на темноте бурят, препятствуют сближению бурят и русских. Бестужев был убежден, что ламское сословие — язва бурятского племени.

По мнению исследователя последнего периода в жизни Бестужева Марка Азадовского, Бестужевым был задуман ряд исторических и этнографических статей о бурят-монголах, которые впоследствии, быть может, составили бы целостную монографию.

Особенности характера того или иного народа Бестужев связывал со всей совокупностью воздействий окружающей среды, обращая внимание на качества рельефа и ландшафтов, рек и озер, флоры и фауны, климата и погоды, хозяйственной деятельности в определенной местности.10 Жизнь и творчество Бестужева, воспоминания современников о нем, его кончина (писатель смертельно заболел во время переправы через Байкал: стояли страшные морозы, и он отдал свою теплую одежду своей попутчице — жене местного городничего) свидетельствуют, что это был человек высокой нравственности. Его характер, его неизменное внимание к различным сторонам народных нравов ярко отразились в путевых очерках, которые можно считать не только нравоописательными, но даже, косвенным образом, нравоучительными.

О Бестужеве как естествоиспытателе см.: Пасецкий В. М., Пасецкая-Креминская Е. К. Декабристы-естествоиспытатели. М.: Наука, 1989. С. 115.

А.С.Ланцов

ФИЛОСОФИЯ СТРАДАНИЯ В РОМАНЕ

Ф.М.ДОСТОЕВСКОГО «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»

(к постановке проблемы) В знаменитой киевской лекции, посвященной памяти Ф.М.Доj_5 Jj стоевского, молодой ученый (впоследствии священник) Сергей t. С Николаевич Булгаков писал: «Конечно, его без преувеличений следует причислить к величайшим писателям и мыслителям всех

• времен и народов. Ведь пред легендой о Великом Инквизиторе ' и вообще философскими главами "Братьев Карамазовых" (и многими страницами из других его произведений) бледнеют — говорю это с полным убеждением — мистерии Байрона, и, может быть, даже и "Фауст", а в романах Достоевского, нужно прямо сказать, заключено больше подлинной философии, нежели во многих томах ее школьных представителей».1 Философия Достоевского вырастала не из прочитанных книг, не из кабинетного абстрактного теоретизирования, ее истоки — в реальных жизненных переживаниях и потрясениях. Глубочайшим экзистенциальным переживанием для Достоевского было ожидание смертной казни на Семеновском плацу, «десять ужасных, безмерно страшных минут». Свои впечатления об этом он изложил в романе «Идиот». Коренные вопросы жизни и смерти, смысла человеческого существования, свободы и страдания входят в основной круг мучительных размышлений писателя, становятся темами его произведений.

В центре философствования Достоевского — человек во всем многообразии его отношений с собой и миром, включая трансцендентную реальность. Достоевский — великий антрополог. По выражению Н.А.Бердяева, «не может не поражать исключительный антропологизм и антропоцентризм Достоевского». 2 Тайна человека, загадка человека встала перед Достоевским в ранней Булгаков С.Н. Венец терновый / / Булгаков С.Н. Соч.: В 2 т. М.: Наука,

1993. Т.2. С. 225.

Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского / / Бердяев Н.А. Русская идея. Харьков: Фолио; М.,: Издательство ACT, 2000. С.263.

А.С Лаицов 205 молодости.

По сути, всю жизнь он оставался верен словам, сказанным им в восемнадцатилетнем возрасте в письме к брату:

«Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком». Антропология Достоевского, безусловно, христианская антропология. С самого начала проблема человека для него — религиозная проблема. «Атмосфера души его, — пишет он брату, — состоит из слияния неба с землею; какое же противозаконное дитя человек; закон духовной природы нарушен...» (XXVIII. Кн.1, 50) «Достоевский не был, — как отмечает С.Н.Булгаков, — фи- ^ ф лософом-систематиком»4, он не занимался созданием своей фи- ** лософской системы. Достоевский — прежде всего художник слова.

Сами идеи он облекает в плоть и кровь художественного образа. Хотя логическая аргументация, с целью приближения к тем или иным выводам, вовсе не чужда писателю. Например, в романе «Братья Карамазовы» парадигме воззрений Ивана Карамазова (книга «Pro и contra») противостоит учение старца Зосимы (книга «Русский инок»). В произведениях Достоевского с небывалой до этого силой раскрыты гносеологические возможности искусства. Медицина, психология, этика, социология и другие специальные научные дисциплины, занимающиеся человеком, нашли для себя в творчестве Достоевского обильный материал. У митрополита Антония (Храповицкого) есть работа «Пастырское изучение людей и жизни по сочинениям Ф.М.Достоевского».

В.Непомнящий сказал о Пушкине: «Его знание о мире и человеке страшно велико». Еще с большим основанием это можно отнести к Достоевскому.

Проблема страдания — одна из центральных в антропологии Достоевского. Достоевский — настоящий философ страдания.

Для него вопрос о страдании — это вопрос о цели и значении страдания.5 Философия страдания у Достоевского тесно связана 'Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л. : Наука. Ленинградское отделение, 1972—1990. Т.XXVIII. Кн.1. С.63. В дальнейшем ссылки приводятся по этому изданию, римская цифра обозначает том, арабская - страницу.

Булгаков С.Н. Венец терновый. С.229.

Розанов писал: «Главным и все обусловливающим для него было: человеческое страдание и его связь с общим смыслом жизни. Именно оно является 206 Л. €. / ' • • с философией веры. Теодицея Достоевского была призвана дать положительное разрешение этой проблемы.

Страдание является глубоко человеческим переживанием.

Животное может испытывать физическую боль, но боль — это еще не страдание. Страдание есть осмысленное, очеловеченное переживание боли, причем боли не столько физической, сколько нравственной. Поиски смысла страдания поднимают человека над самим фактом страдания, делая его предметом философского осмысления.

Страдание — глубоко жизненная проблема. Это проблема *4 Ш человеческого бытия. «Страдание есть основной факт человеческого существования».6 Библия свидетельствует о том, что не всегда человеческая жизнь была сопряжена со страданием. В раю не было страдания, оно возникло как следствие грехопадения первых людей (Быт.З) и с тех пор сопутствует человеческой истории. Достоевский разделял это богословское учение. Понимание того, что страдание есть следствие греха, уже может быть началом всякой теодицеи, ибо «несправедливо было бы строение мира, в котором виновник нравственного зла испытывал бы полное благополучие».7 В своем последнем романе «Братья Карамазовы» Ф.М.Достоевский с новой, небывалой прежде силой ставит, анализирует и разрешает вопрос о смысле и значении страдания. Идейным центром, средоточием философских раздумий писателя являются книги пятая и шестая. Мысль Достоевского, развиваясь антиномически, создает два противоположных, законченных учения о страдании. Одно принадлежит Ивану Карамазову (книга пятая «Pro и contra»), другое — старцу Зосиме (книга шестая «Русский инок»). Остальные герои мыслят и действуют под влиянием этих двух учений. И ту, и другую книгу Достоевский поочередно называет «кульминационной точкой романа». По его замыслу, книга

–  –  –

РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ

О СЛОВЕСНЫХ НАШЕСТВИЯХ ИНОСТРАНЦЕВ

В Лаврентьевской летописи под 6731 годом от сотворения мира (1223 год от Рождества Христова) сказано о нашествии татар: «Того же лета явишася языци, их же никто же добре ясно не весть, кто суть, и отколе изидоша, и что язык их, и которого : племени суть, и что вера их».' Нашествие враждебного народа (X Л воспринималось древнерусским сознанием как нашествие чужоIJj WJ го языка. Само наше слово «язык» означало в древности не только часть тела и не только совокупность речевых законов и средств, но и самый народ, говорящий на данном языке в данном духе и смысле. Вспомним строку Пушкина о «Руси великой»: «И назовет меня всяк сущий в ней язык...» (а далее примерное перечисление представителей некоторых российских «языков», то есть народов: «внук славян», «финн», «тунгус», «калмык»). Наши предки славяне, или словене, то есть народ славы и слова (это речения однокоренные), как никто другой помнили и понимали, что язык хранит и передает самую сущность, духовно-словесное существо данного народа, которое и отличает людей от библейских «скотов бессловесных» и вместе с тем различает народы между собою, придает многоцветие общему роду человеческому.

Отсюда простая, совершенно очевидная для наших предков мысль: проникновение чужих слов в родной язык — это уже вторжение, уже нашествие, уже угроза погибели (утраты неповторимой самобытности), и весь вопрос в том, предшествует ли языковое нападение собственно военному (как это бывало обычно в истории России) или же языковое нашествие идет вслед за внезапным военным и потому уже как откровенно опасное встречает внутреннее сопротивление со стороны порабощаемого народа (как случилось при нашествии татар).

Древнерусские славяне хорошо понимали это и защищали не только себя, свой дух и язык, но и языки других — многочисленных малых народов, рассеянных по просторам Руси и 'Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981. С. 132.

оказавшихся под опекой русских. Этому способствовало и принятое славянами Православие с его представлением о богоустановленной сохранности всех языков-народов вплоть до Страшного Суда и далее, в вечности, сообразно с заслугами или же грехами каждого, — так же, как будет сохранено в вечности и личное своеобразие отдельных людей (Мф. 25: 31—46; 21: 43).

В Новое, «светское» время истинно русские писатели, продолжили обычай летописцев, предупреждая соотечественников *;;' о том, что самые разрушительные нашествия враждебных на- :

родов обычно предваряются и довершаются порабощением языка — главной крепости народного духа. Нашествию попяков в 1612 году предшествовало многолетнее увлечение верхушки общества польским языком, нашествию французов в 1812 году — увлечение французским. gfc « Еще в 1756 году Ломоносов проницательно заметил в связи с возросшим могуществом Франции: «Военную силу ее чувствуют больше соседние народы, употребление языка не токмо по всей Европе простирается и господствует, но и в отдаленных частях света разным европейским народам, как единоплеменным, для сообщения их по большей части служит».2 Для Ломоносова «сила... российского языка»3 — действительность, а не оборот красноречия. Язык укрепляет и охраняет весь быт, государственность данного народа, а распространяясь в иных странах, он способствует росту влияния народа среди других.

Рассуждая об этом в наброске работы «О нынешнем состоянии словесных наук в России», Ломоносов призывает отечественных писателей быть настоящими духовными воинами, хранить и обогащать свой язык, свою словесность. Приводя в пример именно Францию, Ломоносов проницательно предугадывает опасности едва только наметившегося увлечения всем французским.

Словно бы соглашаясь в данном случае с предупреждением своего творческого соперника, А. П. Сумароков в статье «Об истреблении чужих слов из русского языка» (1859) иронически запечатлел переход от попущенного Петром I германского увлечения к французскому: «Какая нужда нам говорить вместо... остроумие — жени, вместо нежно — деликатно, Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л. : Изд-во АН СССР, 1950—1959. Т. 7. С. 581—582.

Там же. С. 582.

210 АЛ Л4©1:

вместо страсть — пассия?... одна немка говорила: Mein муж kam домой, stig через забор und fiel ins грязь. Это смешно. Но и это смешно: аманта моя сделала мне индифипите....

Греческие слова введены в наш язык по необходимости и делают ему украшение, а немецкие и французские нам не надобны, кроме названия таких животных, плодов и прочего, каких Россия не имеет».'1 Приехавшая в Россию и не желающая (или не способная) забыть родной язык «немка» — это символ инородного (инонародного) вторжения. Сумароков сближается с Ломоносовым и в благожелательном отношении к греческому языку как ф близкородственному с русским по происхождению и духу (не ;

случайно оба языка в своем историческом развитии глубоко восf* приняли Православную веру).

ж Спустя десять лет Д. И. Фонвизин в комедии «Бригадир» подтвердил распространение французской болезни языка, уже вышедшей далеко за пределы столиц. Сын бригадира заявляет:

«Madam!... я хотел бы иметь и сам такую жену, с которою бы я говорить не мог иным языком, кроме французского». 5 Советница в деревне говорит на языковой смеси, обычной для русской глубинки: «Я капабельна с тобою развестись... ». 6 Фонвизин показывает, что увлечение чужим языком делает из человека предателя отечества. Сын бригадира признается: «Тело мое родилось в России, это правда; однако дух мой принадлежал короне французской».7 Примечательно, что Н. М. Карамзин, всегда тонко чувствовавший веяния времени, на рубеже XIX века, когда обнаружились опасные для русской государственности устремления французского духа, стал замещать французские слова русскими и церковнославянскими в поздних редакциях «Писем русского путешественника»: вояж он заменяет путешествием, визитацию — осмотром, визит — посещением, вместо публиковать ставит объявить, вместо интересный — занимательный, вместо момент — мгновение, вместо инсекты — насекомые, вместо фрагмент — отрывок и т. д. 8 Русские писатели о литературном труде. Л., 1939. Т. 1. С. 43.

Фонвизин Д. И. Избранное. М., 1983. С. 34.

'Там же. С. 36.

'Там же. С. 53.

'Сиповский В. В. Н. М. Карамзин — автор «Писем русского путешественника». СПб., 1899. С. 174—176.

Страшный опыт 1812 года заставил многих русских на время отрезвиться от упоения всем французским. Н. И. Гнедич в «Рассуждении о причинах, замедляющих ход нашей словесности» (1814) свидетельствует: «Я слышал, как убийц наших детей языком убийц их у нас проклинали с прекрасным произношением; я слышал, как молили Бога о спасении отечества языком врагов Бога и отечества, сохраняя выговор во всем совершенстве!»9 К этому стоит добавить, что часть образованных русских не столько проклинала завоевателей, сколько любезничала с ними на французе- I ком языке. Свидетельство тому оставила мадам де Сталь: «Я вступила в Россию, когда французская армия прошла уже далеко ^ в русские пределы, а между тем иностранка-путешественница не подвергалась никаким неприятностям и притеснениям: ни я, ни мои спутники не знали ни слова по-русски.

Мы говорили на языке врагов, опустошавших страну».10 Багратион, смертельно раненный в Бородинском сражении, сказал на смертном одре:

«Не добивайте меня французскими словами, я умру и от французской пули».11 Н. И. Кутузов в рассуждении «О причинах благоденствия и величия народов» (1820) также учитывает опыт 1812 года и, развивая мысли Ломоносова, приходит к обобщению: «Иноземцы, дабы господствовать над умами людей, стараются возродить хладнокровие и само пренебрежение к отечественному наречию. Язык заключает в себе все то, что соединяет человека с обществом.... Язык сближает чувства людей, совокупляет понятия воедино.... Народы для знаменитости и могущества должны заботиться о господстве языка природного во всех владениях своих, о всегдашнем употреблении его в совершенстве: совершенством языка познается величие народное».12 Кутузов считает, что добровольное духовное преклонение перед другим народом-языком — дело опасное и нетерпимое: «Какой народ может быть уверен в благородных Русская литература XIX века: Хрестоматия критических материалов. М.,

1975. С. 59.

'"Россия первой половины XIX века глазами иностранцев. Л., 1991. С. 21.

" Марков И. Повесть о русской народности. (Письмо к издателю» / / Маяк.

1843. Т. 8. С. 76.

" «Их вечен с вольностью союз»: Литературная критика и публицистика декабристов. М., 1983. С. 247.

14* 212. B.Moi • • намерениях другого народа? Не часто ли одно общество старается на развалинах другого основать свое владычество? Не находим пи мы в истории, что под личиною доброжелателей скрывались враги непримиримые?»13 В том же духе рассуждает и В. К. Кюхельбекер в докладе, прочитанном по-французски перед писателями в Париже (1821):

в России заимствованные иностранные слова «до сих пор искажают письменную речь, придают ей нечто от враждебной державы, оскорбляют национальную гордость и являются по справедливости предметом насмешек тех же иностранцев, у которых заимствованы эти варварские выражения».14 Любопытно, что будучи немцем по происхождению, но уже совершенно обрусевшим, русским по духу и языку писателем, Кюхельбекер X особенно оскорбляется «немецкими словами»: они «совсем недавно вкрались в наш язык и... представляют собою совершенно невыносимые варваризмы. Русское ухо никогда не будет в состоянии привыкнуть к этим тевтонским звукам. Мы не теряем надежды, что, в конце концов, правительство примет меры, чтобы больше не оскорблять народного чувства шлагбаумами, ордонанс-гаузами, обер-гофмаршалами и т. п. словами».15 С годами, однако, предупреждения писателей раздавались все реже и все туже доходили до слуха читателей. Когда в 1848 году волна мятежей прокатилась по Европе, известный романист М. Н. Загоскин написал рассуждение о «словесном нашествии иноплеменных».16 Он постарался, насколько возможно, воскресить угасшую за годы спокойной жизни бдительность соотечественников. Он описал «безобразное полчище тенденций, консеквенций, субстанций, эксплуатации», в мирное время полонившее русскую землю: «Теперь вы видите, что в нашей словесности действительно есть смуты и усобица; не льется только кровь христианская, не гибнет народ православный, но зато чернила пьются рекою, и писчая бумага гибнет целыми стоТам же. С. 246.

"Там же. С. 121.

Там же.

М. Н. Соч.: В 2 т. М., 1987. Т. 2. С. 420.

"Загоскин " Т а м же. С. 421.

А.В И горим Дальнейшая жизнь показала, что писатель тревожился не понапрасну. В 1853 году ведущие западные державы — Англия и Франция — объединились с Турцией в войне против России. И тогда, в 1854 году, уже Ф. И.

Тютчев обратился с поэтическим воззванием к народу как соборному олицетворению русского слова:

–  –  –

Крымская, или Восточная, война 1853 — 1856 годов приключилась на переходе от французского языкового влияния к английскому. В ту пору русское слово, а с ним и русское дело сумели оправдаться перед Богом, не изменив себе. В течение жизни еще одного поколения в высшем образованном слое общества находились пусть немногие, но ярко одаренные люди, которые могли поддерживать общественную бдительность. Так, А. С. Хомяков в статье «К сербам. Послание из Москвы»

(1860), обращаясь по сути и к русским, предупреждает против

Тютчев Ф. И. Полное собрание стихотворений. Л., 1987. С. 188 — 189.

бездумных, по лени душевной совершаемых заимствований иностранных слов: «В таком приливе иноземных звуков... заключается прямой и страшный вред, которого последствия трудно исчислить. Начало его есть умственная лень и пренебрежение к своему собственному языку: последствия же его — оскудение самого языка, т. е. самой мысли народной, которая с языком нераздельна, гибельная примесь жизни чужой и часто разрушение самых священных начал народного быта. Дайте какой бы то ни было власти название иноземное, и все внутренние отношеEj ния ее к подвластным изменятся и получат иной характер, который не скоро исправится. Назовите святую веру религией, и вы s обезобразите само Православие. Так важно, так многозначительно слово человеческое, Богом данная ему сипа и печать его разумного величия»."

Однако потом, с течением лет, иностранное языковое влияние только усиливалось. Французское сменилось английским, которое и способствовало распаду державы в 1917 году, ибо было именно в-лиянием, введением в русскую жизнь чуждых ей и даже губительных для нее сущностей (Временное правительство 1917 года состояло из англоманов, вроде Керенского, Милюкова и Набокова). От чрезмерных духовно-языковых примесей возникло очередное смешение или помешательство всей русской жизни. И тогда закономерно наступила «интервенция», во время которой англичане оказались самыми прыткими среди хищников, вонзивших зубы в окраины ослабленной России.

Самый дух английского языка, впитанный поколениями русских, внушает мысль о совпадении блага для англоязычного мира с Благом вообще. Вспомним признание известного русского, а затем, в зрелом возрасте, английского писателя В. Набокова, сына министра-англомана: «В обиходе таких семей как наша была давняя склонность ко всему английскому.... Бесконечная череда удобных добротных изделий да всякие ладные вещи для игр, да снедь текли к нам из Английского Магазина на Невском.... Эдемский сад мне представлялся британской колонией. Я научился читать по-английски раньше, чем по-русски» (автобиография «Другие берега»).20 Мать читала "Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 357.

"Набоков В. В. Собр. соч.: В 4 т. М., 1990. Т. 4. С. 173 — 174.

А,В. 215 ему «английскую сказку перед сном». 21 Так уже в детстве будущий писатель усвоил, что Англия — это обитель самого божества, ведь «эдемский сад» — всего лишь «британская колония».



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
Похожие работы:

«Управление природных ресурсов и окружающей среды Алтайского края Управление Алтайского края по культуре и архивному делу Алтайская краевая универсальная научная библиотека им. В. Я. Шишкова Природа и человек Вып. 8 С...»

«Г.Г. Терехов (Ботанический сад УрО РАН) ПРИЖИВАЕМОСТЬ И РОСТ КУЛЬТУР ЕЛИ СИБИРСКОЙ В ТРАВЯНО-ЗЕЛЕНОМОШНОЙ ГРУППЕ ТИПОВ ЛЕСА Исследования выполнены на ОУ №1 и ОУ №2, условия закладки ко­ торых описаны в нашей предыдущей статье. Видовой состав травянистой растительности изучен на учетных площадках размером 1 м (...»

«НАУКА И СОВРЕМЕННОСТЬ – 2014 БОБОВЫЕ КУЛЬТУРЫ: ПЕРСПЕКТИВЫ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ДЛЯ ОПТИМИЗАЦИИ ХИМИЧЕСКОГО СОСТАВА МЯСНЫХ ПОЛУФАБРИКАТОВ © Самченко О.Н. Дальневосточный федеральный университет, г. Владивосток Показана целесообразность совместной переработки животного и растительног...»

«НАУКА. ИСКУССТВО. КУЛЬТУРА Выпуск 2 (10) 2016 УДК 101 МИМОЛЁТНОСТЬ (ВОСПОМИНАНИЕ О М.К. ПЕТРОВЕ) Г.Ф. Перетятькин Южный федеральный университет e-mail: davan-huduk@bk.ru В статье автор делитс...»

«коммуникации позволяет найти наилучшие пути и способы для взаимопонимания между партнерами в процессе диалога культур. ЛИТЕРАТУРА 1. Система воспитательной работы в учреждениях среднего и высшего профессионального образования / Н.А. Шайденко [и др.]. — Тула: Изд-во ТГПУ, 2000. С. 13, 24.2. Маслоу, А. Новые рубежи человеческой природы...»

«Сер. 9. 2008. Вып. 1. Ч. II ВЕСТНИК САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА Е. К. Тимофеева ТРЕХСТОРОННЯЯ ИНТЕРФЕРЕНЦИЯ: ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ И ФОНЕТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ ОБУЧЕНИЯ КИТАЙСКИХ СТУДЕНТОВ АНГЛ...»

«САГИТОВА АЙСЫЛУ СЫНТИМЕРОВНА ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ БАШКИРСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО АКАДЕМИЧЕСКОГО ТЕАТРА ДРАМЫ ИМЕНИ МАЖИТА ГАФУРИ В ПОСЛЕДНИЕ ДЕСЯТИЛЕТИЯ ХХ ВЕКА (на примере творчества режиссера Р.В. Исрафилова) Специа...»

«Караван № 28, Ноябрь 2013 Во имя Бога № 28, Ноябрь 2013 Генеральный директор: Сейид Хоссейн Табатабаи Главный редактор: Сейид Хоссейн Табатабаи Редактура текстов: Павла Рипинская Компьютерный набор, верстка и...»

«Иванова Ирина Сергеевна ЭТНО-СОЦИАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА В ПОЛИЭТНИЧНОМ РЕГИОНЕ КАК ФАКТОР РАЗВИТИЯ СФЕРЫ СОЦИОКУЛЬТУРНОГО СЕРВИСА И ТУРИЗМА 22.00.04 – социальная структура, социальные институты и процессы Диссертация на соискание ученой степени кандидата социологических наук Научный руководитель кандидат социологических наук, доцент П...»

«1 УДК: 658.3.012.4 (04) РОЛЬ ОРГАНИЗАЦИОННОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРОЦЕССЕ СЛИЯНИЙ И ПОГЛОЩЕНИЙ КОМПАНИЙ С.В. Денисова В статье приведены основные причины, побуждающие компании начать процесс слияний или поглощений, рассмотрены основные ошибки, совершаемые на разных этапах слияний и поглощений, представлены основные виды...»

«Lingvorelie ako prstup vo vyuovan ruskho jazyka ako cudzieho Страноведческий подход в преподавании русского языка как иностранного Светлана Стеванович (Кемерово, Россия) stevan2000@rambler.ru доцент, кандидат филологических наук Кемеровского Сведения об авторе...»

«А.А. Романов, Н.А. Белоус Тверская государственная сельскохозяйственная академия, г. Тверь Ульяновский государственный университет, г. Ульяновск A.A. Romanov, N.A. Belous Tver State Agricultural Academy, Tver Ulyanovsk State University, Ulyanovsk МАКРОСТРУКТУ...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Центр повышения квалификации и профессиональной переподготовки специалистов в области профилактики аддиктивного  поведения у детей и молодежи ИННОВАЦИОННАЯ ПРОФИЛАКТИЧЕСКАЯ...»

«КРАЕВОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ НАУЧНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ КУЛЬТУРЫ "ДАЛЬНЕВОСТОЧНАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА" В помощь планированию работы на 2017 год Дальневосточная тематика в планах работы на 2017 год Основные знаменательные и памятные даты дальневосточной тематики на 2017 год Методические рекомендации Хабаровск ДВ...»

«Предисловие Эта публикация представляет современную процедуру расчета эталонной эвапотранспирации и эвапотранспирации сельхозкультур по метеоданным и коэффициенту культуры. Эта процедура, впервые представленная в публикации ФАО № 24 Требования растений на воду,...»

«УДК 069:005 Е. С. Соболева, М. З. Эпштейн Музейный брендинг: процесс и инструментарий Изменившиеся институциональные условия работы потребовали нового подхода к формированию политики музеев. Рассматриваются современные тенденции музейного маркетинга и менеджмента в условиях гло...»

«Методическое пособие Картотека подвижных игр для младшей группы Автор составитель: инструктор по физической культуре ПРОКОПЕНКО Ирина Владимировна Содержание 1. Игры с бегом Пойдем гулять • Найди свой домик • Найди свой цве...»

«ЗООМОРФИЗАЦИЯ И АНТРОПОМОРФИЗАЦИЯ НАЗВАНИЙ ЧАСТЕЙ МУЗЫКАЛЬНЫХ ИНСТРУМЕНТОВ (НА ПРИМЕРЕ СТРОЕНИЯ СКРИПКИ И КОЛОКОЛА) Надежда ГАНУДЕЛЁВА Андрей КРАЕВ В традиционной культуре музыкальный инструмент и тело человека были изначально не разделены. В...»

«Ева Тулуз – быдэс дуннелы тодмо тодосчи, берыктсь, tudesfinnoougriennes (Франция) журналлэн валтсь редакторез, Парижысь (INALCO) финн но эстон кылъёсъя дышетсь, Эстониысь Тарту университетысь этнология кафедраысь валтсь тодослыко ужась. Аслэсьты...»

«1 Перечень планируемых результатов обучения по дисциплине, соотнесенных с планируемыми результатами освоения образовательной программы. В результате освоения ООП обучающийся должен овладеть следующими результатами обучения...»

«Электронный архив УГЛТУ Б. Е. Чижов РАЗВИТИЕ КОРНЕВЫХ СИСТЕМ СОСНЫ В ПЕРВЫЕ ГОДЫ РОСТА КУЛЬТУР НА ЮГЕ ТЮМЕНСКОЙ ОБЛАСТИ В настоящей статье обобщены данные раскопок корневых систем культур сосны одно-трехлетнего возраста. Работа вы­ полнена в 1965— 1966 гг. в лаборатории лес...»

«Гендерные аспекты этнокультурных процессов ББК 60.542.2 С. В. Сиражудинова ГЕНДЕРНАЯ ПОЛИТИКА В РЕСПУБЛИКАХ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА: СОВРЕМЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ Во всем мире идут процессы модернизации, распространения демократических ценностей, идей гражданского общества, прав и свобод человека. Внимание ученых и представ...»

«66 рудиментом пещерной культуры, характерным для Востока вообще и для России (с его точки зрения, страны скорее восточной) в частности. Долг писателя ратовать за народ выставляется в нарочито нелепом виде, как и шокировавшее молодого и начин...»

«УТВЕРЖДЕНО Приказом Государственного комитета Псковской области по охране объектов культурного наследия от "24" 2016 г. N 79 ОХРАННОЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВО СОБСТВЕННИКА ИЛИ ИНОГО ЗАКОННОГО ВЛАДЕЛЬЦА объек...»

«Управление культуры Курганской области и центр "Отклик" представляют издание из цикла "Сохранить и продолжить" Е. В. Беспокойная ВЛАДИМИР ПАВЛОВИЧ БИРЮКОВ И ЕГО НАУЧНОЕ ХРАНИЛИЩЕ Курган ИЗДАНИЕ ИЗ ЦИКЛА "СОХРАНИТЬ И ПРОДОЛЖИТЬ" Владимир Павлович...»

«РУС С К А Я Б И О Г РАФ И Ч Е С К А Я С Е Р И Я СтАнИСлАв КУнЯЕв вОСпОмИнАнИЯ РУССКАЯ БИОГРАФИЧЕСКАЯ СЕРИЯ Жизнеописания, воспоминания и дневники выдающихся русских людей – святых...»

«Рабочая программа по внеурочной деятельности общекультурной направленности "Hand-made"идеи своими руками МАОУ СОШ №1 СОДЕРЖАНИЕ 1. Пояснительная записка.. 3 2. Статус документа.. 3 3. Отличительные особенности курса.. 4 4. Резу...»

«Российская национальная библиотека Санкт-Петербургский государственный университет "ОБРЕТЕНО В ПЕРЕВОДЕ" к 150-летию латышских поэтов Райниса и Аспазии Каталог выставки 15.0...»








 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.