WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ ФГБОУ ВПО ТЮМЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИНСТИТУТ ГУМАНИТАРНЫх НАУК РОССИЯ И ГЕРМАНИЯ В ПРОСТРАНСТВЕ ...»

-- [ Страница 1 ] --

РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ

ФГБОУ ВПО ТЮМЕНСКИЙ

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

ИНСТИТУТ ГУМАНИТАРНЫх НАУК

РОССИЯ И ГЕРМАНИЯ

В ПРОСТРАНСТВЕ

ЕВРОПЕЙСКИХ КОММУНИКАЦИЙ

Коллективная монография Тюмень Издательство Тюменского государственного университета УДК 327:94(470+430)+811.112.2 ББК Ф4(2),3+Ф4(4 Гем), 3+Ш143.24 Р768 РОССИЯ И ГЕРМАНИЯ В ПРОСТРАНСТВЕ ЕВРОПЕЙСКИх КОММУНИКАЦИЙ: коллективная монография / под ред. А. В. Девяткова и А. С. Макарычева. Тюмень: Издательство Тюменского государственного университета, 2013. 272 с.

Представлено исследование различных аспектов современных российскогерманских отношений. Анализируются структуры двустороннего диалога;

исследуется динамика образа России в Германии; рассматриваются немецкие и российские социально-политические практики, дается их сравнительная перспектива.

Для студентов, преподавателей, ученых и для тех, кого интересуют затронутые в работе проблемы.

Перевод статей с немецкого языка А. В. Девяткова.

Обсуждена на заседании кафедры новой истории и международных отношений Института гуманитарных наук ТюмГУ Рецензенты: В.



Я. Темплинг, кандидат исторических наук, доцент кафедры отечественной истории Института гуманитарных наук ТюмГУ Т. Г. Биткова, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник ИНИОН РАН Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства образования и науки РФ в рамках Федеральной целевой программы «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России» на 2009-2013 годы (мероприятие 1.2.2 — IV очередь), госконтракт № 14.740.11.1387. Содержание публикаций является исключительной ответственностью авторов.

ISBN 978-5-400-00818-4 © ФГБОУ ВПО Тюменский государственный университет, 2013 оГлавление ПРЕДИСЛОВИЕ (К. Зегберс)

ЧАСТЬ 1. НЕМЕЦКО-РОССИЙСКИЕ ОТНОШЕНИЯ:

ПОЛИТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

Глава 1. Россия 2013: необратимый прорыв? (П.

Шульце).................— Глава 2. Время для перемен? Немецкая политика в отношении России (Ш. Майстер)

Глава 3. Дебаты о нормализации и посттравматические идентичности в России и Германии (А.

Макарычев)

Глава 4. Российско-германские отношения: от «стратегического»

к турбулентному партнерству? (А. Девятков, К. Кушнир)..............43 Глава 5. Образы России в Германии: нормативные рамки и культурные практики (А. Макарычев)

Глава 6. Почти лучшие враги: российский дискурс о НАТО во время первых двух сроков президентства В.

Путина (2000-2008 гг.) (М. Конрад)

Глава 7. Европейский Союз и приоритеты (ре)интеграции Республики Молдова (А.

Девятков)

ЧАСТЬ 2. СТРУКТУРЫ ДВУСТОРОННЕГО ДИАЛОГА

Глава 8. Куда идет Петербургский диалог? Идея форума по немецко-российским отношениям и ее реализация.

Немецкий взгляд (Б. Бегеманн)

Глава 9. Языковые и коммуникационные стратегии германо-российского взаимодействия: опыт включенного анализа (А.





Дмитриева, А. Макарычев)

ЧАСТЬ 3. ОБРАЗЫ РОССИИ В ГЕРМАНИИ: ВЧЕРА И СЕГОДНЯ.

..... 133 Глава 10. Немецкий образ России: предыстория xx века (Ф. Гасснер)

Глава 11. Россия в медиадискурсе Германии: комментарии и оценки немецких экспертов (Е.

Сайко)

Глава 12. Калининградская проблема и балтийский регионализм:

конструирование образов в германском академическом дискурсе (А. Макарычев, А. Сергунин)

Глава 13. Образы постсоветской России в литературном и общественном сознании немцев (1992-2011 гг.

) (Н. Дубив, Н. Логинова, Е. Чувильская)

Игры и политика (Беседа А. Макарычева с Ш. Вурстер)............. 192

ЧАСТЬ 4. ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

РОССИЙСКО-ГЕРМАНСКИх ОТНОШЕНИЙ

Глава 14. Стратегия сотрудничества немецких газовых компаний с Газпромом (А.

Хайнрих, Х. Пляйнес)

Глава 15. Экономическое измерение «мягкой силы»

в российско-германских отношениях (А. Вишневская)

ЧАСТЬ 5. НЕМЕЦКИЕ И РОССИЙСКИЕ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ

ПРАКТИКИ: СРАВНИТЕЛЬНАЯ ПЕРСПЕКТИВА

Глава 16. Программы реиммиграции в Германии и России (О.

Гулина)

Глава 17. Репатриация и национальная идентичность:

опыт России и Германии (О. Зевелева)

О «НОРМАЛЬНОСТИ»,«РЕАЛЬНОСТИ» И ИНТЕРЕСАХ

В ГЕРМАНО-РОССИЙСКИх ОТНОШЕНИЯх:

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ (А. Макарычев)

ПРеДиСловие

Германия и Россия до сих пор являются ключевыми политическими и экономическими игроками в Европе. Их отношения после Второй мировой войны в большей степени определялись историческим наследием, культурными аспектами (волжские немцы) и экономической взаимозависимостью (торговля энергетическими ресурсами) и были скорее напряженными, нежели партнерскими.

Но сегодня есть новые факторы, которые оказывают влияние на эти двусторонние отношения. Старые варианты мышления и действия больше не являются адекватными реальности.

Размышляя о Германии и России, мы должны обратиться к следующим факторам. Во-первых, обе страны находятся под воздействием глобализации. Растущая взаимозависимость, конкуренция и система протектората привели к краху СССР и соответствующей модели развития (государственного социализма). Последствиями также являлись воссоединение Германии и укрепление ЕС.

Во-вторых, одержимость друг другом, типичная для советскогерманских двусторонних отношений (даже в рамках НАТО и Варшавского блока), значительно сократилась. Для каждой из сторон эти отношения представляют собой один из пунктов длинной повестки дня и не занимают в ней первого места.

В-третьих, историческое наследие не ушло как фактор отношений, но играет гораздо меньшую роль. Для молодых поколений, начинающих сегодня их образовательную или профессиональную карьеру, Вторая мировая война так же далеко, как и Наполеоновские войны.

Как представляется, российско-германские отношения вошли в период нормальности, которая мало чем отличается от того, что имеет место быть в контактах с другими странами. Тот факт, что глобализация окончила период доминирования и приоритета межгосударственных отношений и поспособствовала развитию транс- и наднациональных отношений, лишь усиливает данную тенденцию.

Глобализация — это гораздо больше, чем просто модное слово.

Она означает то, что конкуренция по поводу привлечения различных потоков — капитала, энергии, людей и контента — во многом пришла на смену или вытеснила традиционные дипломатические контакты. Идентичности находятся сегодня в постоянном изменении, что делает очень трудным однозначное определение собственной национальной принадлежности. Миграция не является сегодня однонаправленным процессом. Люди находятся в постоянном движении и выстраивают свою карьеру в разных местах.

Германия, конечно же, является самым главным одиночным игроком в ЕС, но ее внешняя политика до сих пор значительно вписана в европейскую траекторию. Другими ограничениями для нее являются: большая зависимость от торговли (как в плане экспорта, так и импорта); опыт реализации своих интересов; специфика германского федерализма и особый имидж в международных отношениях, который базируется на ведущей роли малого и среднего бизнеса, гражданского общества.

Россия является доминирующим актором в Евразии. Как и в последние 150 лет, она находится на непростом пути модернизации. Её история в двадцатом столетии представляла собой цепочку кризисов, некоторые из которых были экстраординарными в плане их природы и масштабов. Обширные размеры России, культурное разнообразие, трудные природные условия требовали развития при сильной роли государства, что наблюдалось у всех государств поздней индустриализации. Утрата империи после 1989 г. была неожиданной и привела к социально-политической травме, которая значима до сих пор. Россия слишком огромна и до сих пор в значительной степени считается внешним Другим для Европейского Союза, при этом она слишком слабая и экономически не диверсифицированная для эффективной конкуренции с Китаем.

Общим для обеих стран является слабый международный глобальный дискурс. Немцы до сих пор не осознали, что их собственная роль и нарождающаяся роль ЕС требуют адекватной культуры диалога, которая отлична от политики игнорирования и опоры на другие державы. В России элиты и даже образованные люди с опытом международных контактов предпочитают неадекватные объяснения реальности, чаще всего конспирологические. Значимые в современном мире концепты, например «мягкая» или «умная» сила, не находят места в большинстве российских дискурсов.

Книга, которую вы держите в своих руках, отражает часть этих ключевых понятий и трендов вполне адекватно. Она учитывает факт включенности как российских, так и немецких заявлений и действий в более широкие контексты. Книга также концентрируется на транснациональном характере различных аспектов двустороннего взаимодействия. Не менее важным является обращение к стереотипам в обоих обществах. Призываю читателей обратить внимание на то, что данное издание представляет отличный от обычного взгляд на российско-германские отношения.

–  –  –

После практически безальтернативных усилий спасти экономически Грецию и другие нестабильные страны Средиземноморья мы должны принять идею о том, что не только государства ЕС, но и вся Европа, включая Россию, находятся на поворотном моменте истории.

Асимметричные тенденции уже прежде подорвали интеграционный потенциал ЕС. В России, напротив, с началом нового тысячелетия завершился длившийся целое десятилетие после распада СССР экономический и политический кризис. Можно однако утверждать, что экономический и финансовый кризис с 2009 г., с одной стороны, продемонстрировал очевидность высокого уровня взаимозависимости между странами ЕС, а также ЕС и Россией. С другой стороны, причины кризиса и, следовательно, симптомы перелома были в корне различными.

В случае с некоторыми членами ЕС можно говорить о системном характере кризиса, так как их внутренние экономические, финансовые, социальные и политические проблемы усиливали друг друга и частично лишали эти государства дееспособности. ЕС, кажется,

Петер Шульце, профессор, доктор, в 1992-2003 гг. директор офиса

Фонда Фридриха Эберта в Москве, с 2004 г. — почетный профессор политических наук, международных отношений и исследований России в Университете Гёттингена, Германия.

мутирует в трансфертный союз. Как следствие, внутри ЕС формируются новые отношения доминирования. Возникновение «европейского ядра» (Kerneuropa) является сегодня реальной перспективой, и такие изменения отразятся и на внешней политике ЕС, затронув отношения с Россией.

В Европе возникает экономическая, а следовательно, и социальнополитическая неравномерность и асинхронность развития, что проявилось, как минимум, с началом нового тысячелетия. Но трансатлантические великодержавные игры, военные интервенции и искусственно созданные конфликтные сценарии отвлекали идеологически от фундаментальных проблем, с которыми сталкивается континент. Государственная задолженность и европейский кризис, а также снижающаяся международная конкурентоспособность государств ЕС иллюстрируют последствия глобализации, в рамках которой европейские или американские центры роста лишь частично определяют условия нового глобального разделения труда. Ослабевает не только привлекательность интеграционной модели ЕС. В условиях продолжающегося кризиса и отсутствия консенсуса среди государств-членов сам по себе интеграционный проект пробуксовывает.

Без сомнения, такие тенденции имеют серьезные последствия для Восточной Европы, в меньшей степени для России, чем для пояса государств между Россией и Европейским Союзом, «меж-Европы»

(Zwischeneuropa)1. Как следствие, падает влияние Брюсселя на те государства, которые располагаются между двумя геополитическими центрами — ЕС и Россией. Речь идет прежде всего о таких государствах, как Беларусь, Украина и Молдавия2. Политические элиты этих стран, будучи во внутренней политике часто втянутыми в различные властные игры византийского типа, не способны на подлинное сотрудничество друг с другом, а также не располагают ресурсами или политической волей, для того чтобы обеспечить Piehl Ernst/ Schulze Peter W. / Timmermann Heinz, Die offene Flanke der Europischen Union: Russland, Belarus, Ukraine, Moldau, Berliner Wissenschaftsverlag, 2005.

Schulze Peter W.,Zwischeneuropa als Wirtschaftspartner der EU oder als dauerhafte Krisenregion: Ukraine, Belarus und Russland, in Sozialwissenschaftliche Schriftenreihe des Internationalen Instituts Liberale Politik Wien, Wien September 2012.

безопасность, стабильность и благосостояние своих обществ1. После распада СССР, как суверенные страны постсоветского пространства, они пытались благодаря «политике качелей», или «мультивекторной политике», играть на противоречиях между геополитическими центрами. Но из-за кризиса в Еврозоне эта возможность все менее и менее может быть использована и далее2.

ЕС был и является более подверженным последствиям экономического и финансового кризиса, чем, например, Российская Федерация. Парадоксально, но многократно высмеянная зависимость российской экономики от экспорта сырья и энергоносителей в данный момент является менее разрушительной, чем конкуренция между производителями высокотехнологических товаров. Это утверждение доказывается с помощью сравнения темпов роста ВВП в различных странах. Россия находится на низшем уровне, если сравнивать ее со странами БРИК, но по сравнению со странами Еврозоны и даже Германией показатели ВВП на 2012 г. у России выглядят на следующие два года гораздо лучше.

Рис. 1. Внутренний валовый продукт / ВВП на 2012 г.

Источник: Russlandanalysen, No. 251, 08.02.2013, С. 12.

Erler Gernot /Schulze Peter W. (Hrsg.), Die Europisierung Russlands.

Moskau zwischen Modernisierungspartnerschaft und Gromachtrolle, Frankfurt/ New York 2012.

Schneider-Deters, W. /Schulze, Peter W. / Timmermann, H., Die Europische Union, Russland und Eurasien. Die Rckkehr der Geopolitik, BWV-Berliner Wissenschaftsverlag, Berlin 2008.

Рис. 2. Прогноз роста ВВП на 2013 г. в сравнении с предыдущим годом Источник: Russlandanalysen, No. 251, 08.02.2013, С. 12.

Однако нельля отрицать, что последствия глобального кризиса для европейской экономики вылились и в более медленные и слабые показатели роста российской экономики.

«В то время как российская экономика демонстрировала рост в пределах 4,5% в год в первой половине 2012 г. и давала хороший прирост в импорте, наш прогноз предполагает его сокращение во второй половине этого года и его стабилизацию на уровне 3,5% в этом и следующем годах»1.

Но впечатляют не только показатели роста российской экономики, которые в последнее десятилетие были выше 7,5%. Можно отметить и другие позитивные экономические и социальные тренды. Так, уровень безработицы упал с 9% в 2001 г. до 5,3% в декабре 2012 г.2 За тот же период средняя зарплата выросла с 111 долларов США до 844 долларов США3. Инфляция упала с 18,6% до примерно 6,5% в январе 2012 г. В то же время резервы Центрального банка выросли в 2004-2012 гг. со 125 до 527 млрд долларов США. Накопления в стабилизационном фонде выросли с 19 млрд долларов США до 225 млрд долларов США в начале кризиса, но упали до 114 млрд BOFIT Forecast for Russia 2012–2014, Bank of Finland, Institute for Economies in Transition, 13. 09. 2012, http://www. suomenpankki. fi/bofit_en/ seuranta/ennuste/Documents/brf212. pdf Russlandanalysen, No. 251, 08. 02.. 2013, P. 13

–  –  –

долларов США за 2009-2010 гг. В конце 2012 г. они составляли 151 млрд долларов США1. Паритет рубля к доллару и евро изменялся в кризисные годы (2008-2010) лишь незначительно.

Мотором такого экономического развития была внешняя торговля и бум на энергетических рынках вследствие большого спроса из Азиатско-Тихоокеанского региона и Иракской войны. Российская внешняя торговля, которая базируется на природных ресурсах, энергоносителях и металлах делала возможным формирование излишков, улучшавших внутренние социальные и экономические условия и благосостояние.

Прошедший 2012 г. Россия завершила с огромным торговым профицитом. В новом тысячелетии значительно выросла торговля и между Россией и Германией. В 2011 г. объем двусторонней торговли составлял свыше 73 млрд евро, а в 2012 г. страны вышли на уровень около 100 млрд евро. В экспорте Россия сдвинулась на 12-е место среди торговых партнеров Германии, а в импорте находилась на 7-м месте2.

Рис. 3. Торговый баланс в 2012 г., в млрд долларов США Источник: Russlandanalysen, No. 251, 08.02.2013, С. 15.

В связи с неясностью будущего европейской интеграции, падающей конкурентоспособностью европейских стран в глобальной Ebenda, P. 14.

Russlandanalysen, No. 248, 30.11.2012, P. 14.

конкуренции с Азиатско-Тихоокеанским регионом, ожидаемой экономической слабостью США и их поворотом к тихоокеанскому пространству1, дестабилизацией Средиземноморья из-за выступлений в арабских государствах удивляет факт того, что после выборов в России в Германии начались дебаты, которые напоминают те, что имели место быть в послевоенной Германии. Так, инициаторами этих дебатов фактически выдвигается тезис о необходимости смены парадигмы в немецкой политике в отношении России. Берлин якобы должен сформулировать в отношениях с Москвой определенные принципы и условия, иначе… И тут образуется тупик в рассуждениях.

Такой подход, который напоминает провалившуюся доктрину Хальштейна 1950-х гг., выдвигается вовсе не представителями ведущих партий в Бундестаге, участвующими в принятии решений в сфере внешней политики и безопасности, и не обеспокоенными бизнесменами, но теми средствами массовой информации и политиками, которые долгое время занимались преимущественно нормативными вопросами. Большие партии не могут уклониться от этого давления. После частично инсценированных выборов в российскую Государственную Думу в декабре 2011 г., а особенно вследствие того, что так ценимый в западных политических кругах кандидат на второй президентский срок Дмитрий Медведев не мог выдвинуться в марте 2012 г., а избран был снова демонизируемый Путин, активизировались силы, которые уже многие годы требуют маргинализации России внутри Европы. Линии фронта сформировались с начала 2012 г., и на это слабо могла повлиять критика такой позиции со стороны немецкого бизнеса. Его ссылка на рост немецко-российской торговли была заклеймена как политика интересов.

Определенную легитимацию нормативная критика приобрела благодаря продолжительным протестам в российских городах.

В России сформировалась внепарламентская оппозиция, которую необходимо было массивно поддерживать извне.

Если спроецировать ведущуяся в настоящее время острую кампанию в немецких СМИ и части политического класса на имеющийся

Siehe dazu: National Intelligence Council, Global Trends 2030: Alternative

Worlds, 115962650-Global-Trends-2030-Alternative-Worlds. pdf.

уровень экономического взаимдействия, то очень сложно найти ей объяснение. Эти дебаты отстранились от реальных экономических и политических отношений и, видимо, объяняются факторами, которые лежат вне реальных интересов немецкой политики.

Здесь пока можно выдвинуть лишь предположения, которые встроены в контекст изменений в распределении мощи на уровне глобальной политики. Во-первых, инициаторам этой антипутинской кампании (в конце концов, она имеет именно такой характер) нужно отдать должное в их понимании того, что бесполезны надежды на уступки Кремля внешнему давлению, на отмену принятого недавно закона о неправительственных организациях или появление сигнала о том, что нынешний президент, возможно, размышляет над преждевременным уходом с поста.

Во-вторых, скорее имеет место обратная тенденция, а именно ужесточение кремлевской политики в отношении внутренней оппозиции, а также проявление действий антигерманского и антиевропейского характера. Является ли это рациональным шагом и приемлемой потерей для немецких критиков России? Таким образом сбывается их предсказание об авторитарном курсе российских властей. Но то, что при этом остатки российской демократии приносятся в жертву, воспринимается спокойно: чем авторитарнее внутриполитическое развитие России, тем сильнее она будет отходить от европейского интеграционного проекта и тем проще ее будет маргинализовать.

В-третьих, предметом расчета является и то, что Россия будет исключена из трансатлантического контекста. Правящие элиты России должны быть вытеснены на восток, в сторону евразийской перспективы. «Евразийская Россия» не имела бы тогда места в европейской интеграционной конструкции и не смогла бы выступать в качестве партнера в рамках европейской системы безопасности, если бы США отошли окончательно от европейских дел. То, что евразийская перспектива для России более не является ни в коей мере химерой, которая слабо или вообще не использовалась Кремлем в последние двадцать лет трансформации, стало очевидно осенью 2011 г. Через Таможенный Союз, основанный в 2010 г., и Евразийский Союз, который должен быть создан до 2015 г., Россия открывает для себя Евразию.

В контексте расхождений, которые были вызваны глобальным экономическим и финансовым кризисом, мы имеем дело с двойным изменением в установках части руководящих ЕС, в т. ч. Германии, и России.

Установки российского населения по поводу отношений между Россией и ЕС/Германией Эта острота критики в немецких СМИ и политических кругах еще не нашла адекватного ответа в российском общественном мнении.

Опрос, проведенный Deutsche Welle в декабре 20121, показывает, что абсолютное большинство россиян оценивает отношения с Германией либо как очень позитивные, либо как неизменно хорошие и что только маленькая часть опрошенных (3%) определяет их как проблемные.

Рис. 4.

Этот тезис подтверждается и с помощью российских источников. Так, опрос, проведенный авторитетным Левада-Центром в декабре 2012 г., показал, что почти 80 % опрошенных оценивают двусторонние отношения либо как очень позитивные, либо как скорее хорошие.

Как бы вы оценили отношения с Германией?

Fokus Osteuropa, DW-Trend zum deutsch-russischen Verhltnis, http://www.

dw. de/dw-trend-zum-deutsch-russischen-verh%C3%A4ltnis/a-16374795.

Рис. 5 Источник: Russlandanalysen, No. 248, 30.11.2012, С. 19.

А на вопрос, с какими странами Россия должна выстраивать хорошие отношения, в период с 2001 по 2012 г. около 50% всех опрошенных неизменно отвечали, что с Германией, Францией, Великобританией и другими государствами Западной Европы. Иначе говоря, европейская ориентация российского населения до сих пор остается непоколебимой. Это особенно поражает на фоне того, что российской общественности известна негативная картинка России в западных медиа.

В целом присутствует непонимание того, почему западные СМИ придерживаются такой деформированной и негативной картинки российских реалий. Интересным также представляется ярко выраженная уверенность абсолютного большинства российского населения в будущем. Страна, как утверждают россияне в опросах, экономически и политически движется в правильном направлении, она развивается самостоятельно в соответствии с собственной историей и ее культурными традициями. Поэтому все исследования всегда подтверждают, что в сознании российского населения «сильное государство» и «демократия» — это два не взаимоисключающих понятия.

Может ли Россия иметь сегодня сильное государство и при этом быть демократичной? Или стране необходимо выбирать из этих двух вариантов?

Рис. 6 Источник: Russlandanalysen, No. 117, 19.12.2012, С. 6.

Но если опрашиваемых просили выбрать между сильным государством и демократией, то лишь 11% выбирали демократическое развитие. Поэтому неудивительно, что, несмотря на сокращающееся доверие, еще 50% российского населения доверяют правящим элитам1.

Надежды на реализацию кремлевской «Стратегии 2020» активизировали ожидания благосостяния, высокого уровня жизни и повышения роли страны в мире. Россия, как утверждает 55% опрошенных, никогда не будет похожа ни на одну страну. При этом 12% рассматривают похожесть России на Германию как желательную перспективу2.

Общественные протесты: ожидания и мечты

Еще до начала общественных протестов под влиянием экономического и финансового кризиса в российских экспертных кругах началась мощная дискуссия отнсительно будущего модернизационного курса страны3. В том, что стране нужна модернизация, были согласны и эксперты, и лица, принимающие политические решения. РасRusslandanalysen, No. 242, 13. 07. 2012, P. 17.

Russlandanalysen No. 242, 13. 07. 2012, P. 19.

См., например, Schulze Peter W. Genesis und Perspektiven des politischen Systems in Russland, in: Erler Gernot /Schulze Peter W. (Hrsg.), Die Europisierung Russlands. Moskau zwischen Modernisierungspartnerschaft und Gromachtrolle, Frankfurt/New York 2012, P. 66.

хождения были в том, какие стратегии и цели модернизации должны быть сформулированы и претворены в жизнь. Российские дискуссии были неверно интерпретированы в западных кругах как преддверие «смены режима», т. е. удаления Путина от власти. Отрезвление пришло тогда, когда Путин смог в третий раз определить в свою пользу итоги президентских выборов.

Фоном для этих дискуссий были падающие с 2009 г. вследствие кризиса доходы от экспорта природных ископаемых и энергоносителей. Российским политикам и экспертам казалось, что модель развития, базировавшаяся на экспорте энергоносителей, исчерпала себя, при том что быстрая структурная перестройка экономики вряд ли была возможной. Выступали наружу упущения, связанные с отсутствием ориентированной на будущее технологической и промышленной политики, а также отстуствием квалифицрованного человеческого капитала.

Однако положение дел оказалось не таким уж безнадежным. Об этом позаботились огромные резервы, накопленные с 2000 г. Речь идет не только о реальных денежных доходах, но и об укреплении политической системы.

Возвращение авторитета государства, в свою очередь, привело к стабилизации общества. В равной мере и общество дифференцировалось в ходе экономического развития. Возник новый средний класс, который сообразно собственным ценностным установкам выразил желание на участие в политике. Основные беды общественной и политической реальности, которые сформировались в ходе трансформации (коррупция, бюрократический произвол, слабость правового государства), теперь открыто обсуждаются, а к политическому классу формируется требование эти проблемы решать. Но ожидания, что эти требования будут выполнены, так и остаются нереализованными.

В контексте этих процессов и на основе растущих ожиданий нового среднего класса выборы в Государственную Думу в декабре 2011 г. сыграли роль катализатора. Сила протестного движения, которое сформировалось спонтанно 12 декабря как реакция на манипуляции выборами, удивила Кремль, и даже само оппозиционное движение, казалось, не осознавало того факта, что «партия власти», Единая Россия, потеряла почти 12 млн голосов, т. е. около 15% своих избирателей. Поэтому дальше все уже не могло продолжаться так, как это было до этого. Хотя он и ослаб, протест сохранил себя в 2012 году и нашел свое институциональное выражение в современных средствах информации в сети Интернет. При этом сформировались организационные сети, и политические требования стали более реальными.

Молодой, хорошо образованный и урбанистичный средний класс образует ядро протеста. Но в политическом смысле он очень разнообразный, включает в себя анархистов, социал-революционеров, национал-большевиков, монархистов, кадры из ельцинской поры, либералов и демократов. В противостоянии государственным органам протестное движение создало себе своих собственных «естественных вождей». Такое развитие событий очень хорошо нам известно из истории европейского демократического и рабочего движения последнего столетия. Реакция государства, а именно ужесточение закона о некоммерческих организациях, запрет на иностранное финансирование протестного движения, репрессивно-административные меры против лидеров оппозиции, может сдержать в какой-то мере развитие событий, но никак его не остановит.

Российское общество пришло в движение, и применение массивных репрессий просто невозможно, так как в основе своей те силы в Кремле, которые все еще стремятся к модернизации страны, преследуют те же цели, что и протестное движение. Как ни парадоксально это звучит, но активный, нацеленный на политическое участие средний класс составляет социальный базис любой стратегии модернизации Кремля. Это ограничивает возможности для применения репрессий, но в конце концов приведет к противоречиям между различными группами государственного аппарата.

Между тем оппозиционное движение тоже имеет свои слабые места, связанные с внутренней политической и идеологической разношерстностью, предпочтением тех или иных целей и форм действия, влиянием на общественное мнение. Владислав Иноземцев, сам оппозиционный либерал, указал в своем интервью для «Wiener Zeitung» ограничения, существующие для развития протеста1. Ино

<

Interview von Ines Scholz mit Vladislav Inozemtsev, „Auf Korruption

ist kein Verlass“,in: Wiener Zeitung, 11.01.2013, P. 6.

земцев сомневается в том, что оппозиционные лидеры на самом деле популярны, а в российском обществе есть большое недовольство.

«Что мы видим, так это то, что небольшая часть среднего класса, а также некоторые фракции внутри оппозиционных партий недовольны Путиным». Кроме того, он отметил, что протесты против обмана с выборами не могут быть приравнены к требованию отставки правительства или президента.

Опросы подтверждают рассуждения Иноземцева. Поддержка оппозиционных лидеров в 2012 г. снизилась.

Рис. 7. Негативная оценка лидеров в непарламентской оппозиции (в%) Источник: Russlandanalysen, No. 244, 05.10.2012, С. 25.

Конечно же, в России нет ни предреволюционной ситуации, которую не устает предрекать московский политолог из Центра Карнеги Лилия Шевцова1, ни следов стагнации. Но требования активизирующегося среднего класса остаются на повестке дня.

Если мы попытаемся увидеть за пертурбациями последних 12 месяцев какую-либо логику, то можно сделать вывод, что Россия в конце двадцатилетнего процесса трансфорации переходит в новую

Schewzowa, Lilia, Das System. Wie das Tandem Putin-Medwedjew einigen

wenigen Macht und Reichtum sichert und die Zukunft Russlands verspielt in: FAZ, Frankfurt, 25.09.2009.

фазу общественно-политического развития. И этот процесс представляется бесповоротным, так как он был запущен изменениями в социальной структуре, происходящими с 2000 г. При условии того, что в обществе не произойдет каких-либо экономических катастроф, преуспевающий, интернационализированный, урбанизированный средний класс вырастет с сегодняшних 24% до 40% в 2020 г. Этот средний класс желает большего, чем просто сохранения статус-кво.

Он не хочет непредсказуемых изменений, которые «западные идеологи» продвигают под лозунгом смены режима, но он хочет влиять на будущее своей страны. Благодаря этому средний класс становится носителем изменений, участвуя в формировании политической системы и общественного порядка. Нижепреведенные соображения и индикаторы подтверждают этот тезис.

Во-первых, многочисленные исследования, проведенные после 2002 г., показали, что российский средний класс ни в коем случае не настроен против демократии. Только небольшое меньшинство выступает против демократии или курса на большую роль гражданского общества. Еще выше оказывается поддержка демократии, если ее уточнять с помощью таких понятий, как свобода передвижения, вероисповдания, собраний1. Пока эти права не ограничиваются и не выхолащиваются, пока нет реалистичной политической альтернативы, остается фиксация на государстве, Кремле и президенте. И Кремль воздержится от того, чтобы ограничивать эти гражданские права.

Кремлевская партия Единая Россия служит в политической системе связующим звеном между средним классом и государством.

Но с удовлетворением материальных потребностей растет значение других ценностей и устремлений. Качество государства, что касается выбора и применения его инструментария, ставится под сомнение.

Критика некомпетентной, коррумпированной партии власти возрастает, и ее высказывают публично. Это указывает на существование

См., напр., Russisches Unabhngiges Institut fr Soziale und Nationale

Probleme/Institut fr komplexe Sozialforschung an der Russischen Akademie der Wissenschaften(2002), 10 Jahre russische Reformen, in: Gorzka Gabriele/Schulze Peter W. (Hrsg.), Russlands Perspektive- ein starker Staat als Garant von Stabilitt und offener Gesellschaft?, Bremen 2002, P. 331.

запроса на новый общественный договор, который бы уважал предпочтения среднего класса.

Во-вторых, развитие событий подогревается экономическими факторами. Заявленная цель Кремля — освободиться от энергетической зависимости и статуса придатка развитых стран — является основой модернизационного проекта всех кремлевских фракций. Эта цель разделяется и средним классом, однако, по его ожиданиям, ее реализация не должна привести к падению уровня жизни.

По большому счету, мы имеем дело с двумя взаимопроникающими, взаимообусловливающими процессами.

Приближение уровня экономического роста в России к западноевропейским стандартам показывает, что благополучные годы высоких показателей роста уже позади. Поэтому Россия является в европейском контексте одним из примеров падающего в своих темпах низкого роста. Такие тенденции уже отражаются на политике.

Из этого проистекает неоднозначность общественных протестов. Они, с одной стороны, являются следствием благосостояния, с другой — началом политической партиципативности активных общественных групп. Эти протесты вовсе не подразумевают общественныого разрыва с системой, также в них нельзя увидеть предреволюционной ситуации. Активная часть среднего класса артикулирует свои интересы, что хорошо известно из развития западных индустриальных обществ. Протест направлен против деформаций в системе, против явлений застоя, спесивости и самоизоляции правящего класса и его нежелания разбираться с насущными проблемами.

По своему содержанию и структуре протест является модификацией пока еще отсутствующей модернизации.

Как показывает опыт европейской истории, Кремль не сможет ни замолчать оппозиционные требования, ни сдержать их административно-репрессивными мерами. Возможными последствиями являются потеря поддержки Единой России и, в конце концов, утрата власти. Это означало бы также приостановку модернизационного проекта и конец всем амбициям Путина войти в анналы истории в качестве реформатора и проводника всего современного.

Кремль должен перетянуть на себя поддержку среднего класса, убедить его в том, что речь идет о «его государстве». Ни олигархи, ни региональные элиты не способны дать для модернизации компетентные и лояльные кадры; обучение «извне» вряд ли принесет какиелибо плоды.

Протесты и умеренный экономический рост относятся к европейской повседневности. Поэтому экономические и политические тенденции протекают параллельно: Россия встраивается, становится нормальной европейской страной, но это означает, что добавляются и новые проблемы.

При этом очевидно, что Москва нуждается в спокойном, ориентированном на партнерство внешнем окружении для достижения целей модернизации. Прагматизм и предсказуемость внешнеполитических действий сейчас очень уместны, чтобы привлечь технологическое ноу-хау и прямые инвестиции. Но это не означает, что необходимо безусловно следовать предписаниям из ЕС и США. И в конце концов, в этом танце участвуют двое: ЕС не может как мантру повторять лишь слова о том, что без или вопреки России невозможна безопасность в Европе, ничего на практике для этого не делая. Мезебергская инициатива Меркель и Медведева в июне 2010 года была шагом вперед из этой дилеммы. Но со стороны ЕС не последовало серьезного подхода к предложению о создании форума по внешней политике и безопасности по типу Совета Россия–НАТО.

Визовая проблема уже давно перезрела: ЕС блокирует этот процесс и российско-европейские экономические отношения страдают от этого.

Европа не может и не должна допустить, чтобы среди российских правящих элит усилились антиевропейские настроения, и победила евразийская перспектива.

К сожалению, такая перспектива вполне реальна, и предвзятые зарисовки России в западных медиа будут нести часть вины, если Россия отвернется от Европы. Учитывая фундаментальные сдвиги в международной системе, неуверенность за будущее ЕС, мы должны избежать ситуации, при которой, как в начале 1950-х гг. в США с вопросом «Кто потерял Китай?», в Европе не пришли бы к дискуссии о том, кто виноват, что «мы потеряли Россию».

Глава 2. ВРЕМЯ ДЛЯ ПЕРЕМЕН? неМеЦКаЯ ПолиТиКа в оТноШении РоССии

Штефан Майстер1 Немецко-российские отношения находятся в процессе изменения. В прошлом Германия была постоянным фактором поддержки интересов России в Европейском Союзе и ее стратегическим партнером в сфере энергетики и экономики. В последние годы количество противоречий в двусторонних отношениях увеличилось: обе стороны говорят об одних и тех же темах, но выбирают разные приоритеты и преследуют разные интересы. В особенности это проявляется при рассмотрении «партнерства для модернизации»: если немецкая сторона хотела бы развивать проекты, направленные на трансфер европейских практик и ориентированные в стратегической перспективе на общественные и политические изменения, то российские элиты заинтересованы в основном в технологическом сотрудничестве для модернизации экономики.

Консенсус внутри немецких элит по поводу того, что интеграция России в Европу и ее демократизация являются ключом к европейской безопасности, еще пока сохраняется. Однако Берлину не хватает идей по поводу того, как можно было бы воздействовать на процесс российских реформ. После краха Советского Союза Германия проводила в отношении России интегративную политику в духе Восточной политики Вилли Брандта. Но успешные в 70-80-е гг. концепты не работают в случае с путинским режимом. Переизбрание Владимира Путина на пост президента в марте 2012 г. и его жесткое отношение к оппозиционным группам и неправительственным организациям усиливают расхождения внутри немецких политических элит по поводу отношения к России. В то же время они предоставляют шанс поставить под сомнение политику, проводившуюся до этого, и развить новые подходы на основе реалистической оценки политических тенденций в России.

Штефан Майстер, Центр изучения Центральной и Восточной Европы Фонда Роберта Боша, Немецкое общество внешней политики (DGAP), Берлин Конец стратегического партнерства?

После смены правительства в связи с выборами в бундестаг в 2009 г. отношения между Германией и Россией стали уходить от модели «особого партнерства». С приходом Ангелы Меркель рассудительность пришла на смену персоналистскому стилю отношений, который присутсвовал при Б. Ельцине и Г. Коле, а также Г. Шредере и В. Путине. Во время президентства Д. Медведева А. Меркель постаралась сократить количество встреч с российским премьер-министром В. Путиным, чтобы дать сигнал о том, что она поддерживает «новую, современную», а не «старую, путинскую» Россию. Роль МИД в немецкой внешней политике относительно России изменилась при приемнике Штайнмайера Г. Вестервелле. Он попытался выделиться за счет посещения малых стран региона, но ему так и не удалось создать собственных позиций в политике Германии относительно России.

Следствием этого было то, что ведомоство федерального канцлера и бундестаг усилили свое влияние на процесс выработки решений по России, и инициативы германского МИДа не достигали такой степени влияния, как было при предшественнике Вестервелле Ф.-В. Штайнмайре. В то же время Россия не является для канцлера и ее министра иностранных дел каким-либо персональным приоритетом. Меркель критично рассматривает политику своего предшественника, говорит о таких критических темах, как нарушения прав человека, но до сих пор она не выработала каких-либо собственных альтернативных подходов. Это означает, что существовавшие поныне концепты немецкой политики в отношении Москвы действуют до сих пор, однако они не сопровождаются какими-либо политическими инициативами.

Снижение качества знаний о России

После смены правительства в Германии в 2009 г. интерес и компетентность в вопросах России и постсоветского пространства у немецкого правительства снизились: парламентарии и государственные секретари, являвшиеся экспертами по России и Восточной Европе, покинули Бундестаг и МИД ФРГ1. Глобальный финансовый кризис, европейский кризис и другие темы, например арабская весна, до

<

Gemma Przgen, Auf der Suche nach der verlorenen Kompetenz. Russtrong>

slandpolitik im deutschen Bundestag, Osteuropa, 9, 2009, S. 3-25.

минируют на повестке дня, вытесняя вопросы восточного соседства.

Это можно констатировать не только на примере России, но и стран Восточного партнерства.

Этот тренд усиливается процессом, который можно наблюдать уже много лет: лица, принимающие решения в Германии, тратят все меньше ресурсов на исследования России. Постсоветские страны представляют собой тематику с сокращающимся потенциалом интереса; поэтому в прошедшие годы были закрыты исследовательские институты, которые занимались Россией и постсоветсткими странами, и количество рабочих мест для людей, занимающихся этим регионом, было сокращено в пользу других тем1. Если знание о событиях в России пропадает, то это имеет последствия и для немецкого дискурса и процесса принятия решений.

Кроме того, в немецких медиа царит негативная картина России и Путина, которая зачастую базируется не на фактах, а на стереотипах, таких как «энергетическое оружие»2. Немецкое общественное мнение по поводу России расколото, что означает, что оно может быть как негативным, так и позитивным, смесью романтики и страха перед энергогигантом. В то же время интерес к информации о России в обществе по-прежнему большой. Существует небольшое количество опросов общественного мнения, которые концентрируются на таких темах, как экономическое сотрудничество и внешняя политика. Немецкое общественное мнение в отношении России неоднородно. В опросе Института Алленбаха, проведенного в июле 2011 г., Россия определена с 35% в качестве четвертого по значимости партнера Германии в мире — после Франции, США и Великобритании.

В то время как три первых страны утратили в общественном мнении

Ряд кафедр по истории Восточной Европы или политическим наукам

с фокусом на постсоветских странах в немецких университетах были закрыты в течение последних 20 лет. Кроме этого, в 2001 г. был закрыт Федеральный институт по восточноевропейским и международным исследованиям (BIOst) в Кельне. Несмотря на то, что эксперты института были частично интегрированы в работу Фонда науки и политики (SWP), количество исследователей России и постсоветских стран сокращается и там.

Vgl. Juri Galperin, Das Russlandbild deutscher Medien, Bundeszentrale fr politische Bildung, Dossier Russland, 25.03.2011, http://www. bpb. de/internationales/europa/russland/47998/russlandbild-deutscher-medien?p=0, 16.01.2013.

в своем значении по сравнению с 2000 г., показатели по России остаются прежними1.

В то же время немецкий и европейский бизнес тратит во много раз больше средств на то, чтобы создать более позитивный образ России или продемонстрировать общественности преимущества определенного вида инвестиций (например, в Северный поток). Поэтому исследовательский образ России подвержен влиянию со стороны определенных лоббистких групп и клиентелистских интересов и базируется вследствие этого все меньше на научном анализе, для которого не хватает финансовых ресурсов.

Отсутствующая «золотая середина»

в политическом дискурсе по поводу России Немецкий дискурс по поводу России в настоящий момент находится под влиянием двух групп. Во-первых, речь идет о группе защитников прав человека или ценностей. Она увеличила свое влияние при Ангеле Меркель и концентрируется на вопросах демократии в России. Эта группа резко критиковала фальсификации на выборах российского парламента и президента. Часть этой группы, которая состоит преимущественно из представителей хДС и Зеленых, а также окружения канцлера, попыталась поддержать объявленные президентом Медведевым реформы. Вторая группа состоит прежде всего из представителей СДПГ, но в ней есть и представители хДС, также выступающие за развитие партнерства с Россией. Они сосредоточивают внимание на стратегическом партнерстве с Россией в сфере экономики, которое открыло бы путь к модернизации России в других сферах («изменения через сближение»). Эта группа придерживается в большинстве случаев того же подхода, что и лоббисты от немецкой экономики, которые в прошлом очень успешно влияли на определение немецкой политики в отношении Москвы. Различия между двумя группами проявились, в частности, после российских парламентских выборов, когда представитель германского бизнеса описал российские выборы как «самые свободные и демократиче

<

Institut fr Demoskopie Allensbach: Eine Renationalisierung des Denkens,

20. Juli 2011, S. 28, http://www. ifd-allensbach. de/uploads/tx_reportsndocs/Juli11_ Renationalisierung. pdf, 16.01.2013.

ские» со времен распада СССР1. Парламентарии от другой группы выразили со своей стороны большую обеспокоенность по поводу фальсификаций на выборах и давления, которое оказывалось на наблюдателей2.

Обе эти группы мало разговаривают друг с другом, что препятствует развитию более взвешенного анализа процессов, происходящих в России. Россия все больше становится предметом для лоббисткой работы. Вследствие этого, возникает пропасть между подходом, ориентированным на интересы, и подходом, концентрирующимся на ценностях. Но идея о том, что речь идет о двух сторонах одной и той же медали, забывается. Такие принципы, как правовое государство и транспарентность, также лежат в области интересов бизнеса. Это приводит к тому, что немецкая позиция относительно событий в России для внешнего наблюдателя остается зачастую непонятной, а высказывания различных представителей правительства могут противоречить друг другу. Это ослабляет немецкую политику в отношении Москвы и дает российской стороне возможность представлять немецких критиков российских реалий или аналогичные политические начинания не заслуживающими доверия либо незначимыми3.

Руководитель Восточного комитета немецкой экономики, Райнер Линднер, на мероприятии в DGAP, http://www. ost-ausschuss. de/der-modernisierungsdruck-steigt, 16.01.2013.

Андреас Шокенхофф, заместитель руководителя фракции ХДС/ХСС в Бундестаге по вопросам внешней политики, обороны и европейских дел и координатор от правительства ФРГ по вопросам российско-немецких контактов в сфере гражданского общества сравнил в одном из интервью давление российского правительства на независимые неправительственные организации со сталинскими методами, http://www. dradio. de/dkultur/sendungen/interview/1619498/, 16.01.2013.

Так, российский МИД в октябре 2012 г. обвинил координатора по немецко-российским отношениям А. Шокенхоффа в клевете и отказался признавать его в качестве официального представителя, который имеет право высказываться от имени немецкого правительства по вопросам двусторонних отношений // Spiegel-Online, 19. 10. 2012, http://www. spiegel. de/politik/ausland/moskau-kritisiert-deutschen-russland-beauftragten-schockenhoff-a-862399.

html, 16.01.2013.

Лимиты немецкой политики в отношении России Существуют три приоритета для немецкого сотрудничества с Москвой: экономика, безопасность и развитие институтов, укрепляющих доверие.

Партнерство для модернизации Немецко-российскому сотрудничеству по модернизации не хватает, несмотря на Северный поток, больших стратегических проектов. Это, в первую очередь, политика малых шагов и больших деклараций. В то время как немецкая элита опирается на подход, заключающийся в том, чтобы реформировать российскую политику благодаря экономическому сотрудничеству, российская сторона заинтересована исключительно в экономическом сотрудничестве и инвестициях. Если немцы хотят способствовать становлению в России правового государства и лучших условий дл малого и среднего бизнеса, то российские элиты заинтересованы, прежде всего, в технологическом трансфере и доступе к рынкам для государственных корпораций. Россия — трудный партнер, и вызов состоит в том, чтобы поддержать процесс реформ в этой стране. Но немецкая увлеченность идеей влияния на российскую внутреннюю политику приводит снова и снова к отрицанию реалий в стране. Реформистские обещания президента Медведева после его прихода к власти в 2008 г. были восприняты в Германии всерьез, даже частично с воодушевлением. Но тот факт, что тандем Путин–Медведев был составной частью путинского режима, просто игнорировался. После провала Медведева разочарование было огромным, но оно проистекало прежде всего из собственных несбыточных ожиданий. Эта «наивность» типична для немецких элит. Она связана не только с экономическими интересами, но и с надеждой на изменения и демократизацию России.

Примером в рамках партнерства для модернизации является сотрудничество в сфере энергоэффективности и возобновляемых источников энергии. Российско-немецкое энергетическое агентство (R) отличается ответственностью за энергетическое сотрудR) ) ничество и ряд прорывных проектов в России. Но вследствие отсутствия интереса и инвестиций с российский стороны, сложных условий для инвестиций в России и проблем с менеджементом внутри RUDEA этот проект пока не оправдал ожиданий. То же самое можно сказать о правовом диалоге с Россией. Очень трудно получить информацию об этой форме взаимодействия, которая по идее должна быть предназначена не только экспертам и элитам, но и немецкой и российской общественности. Здесь проявляются типичные особенности отношений России и Германии, которые делают сомнительными успехи существующих форматов взаимодействия: с одной стороны, не хватает транспарентности и информации о существующих проектах, так как в переговорах принимает участие малый, закрытый круг людей. Это в первую очередь диалог элит, который сильно завязан на государственном аппарате и не вовлекает другие важные части российского общества, в особенности из регионов.

Сотрудничество в разрешении конфликтов на постсоветском пространстве В рамках партнерства с Россией в сфере безопасности разрешению конфликтов на постсоветском пространстве немецкой стороной отдводится ведущая роль. Т. н. Мезебергский процесс был инициирован канцлером Ангелой Меркель и президентом Медведевым в июне 2010 г. 1Целью являлось получение поддержки России в разрешении приднестровского конфликта в Молдове через создание комитета по безопасности ЕС–Россия. Решение этого конфликта имело бы позитивное воздействие на сложные этнические конфликты на Южном Кавказе и являлось бы доказательством того, что сотрудничество с Россией в этом контексте вообще возможно. В основе своей идея о том, чтобы привлечь Россию в рамках торга к разрешению конфликтов на постсоветском пространстве, является неплохой. Но это предложение не было ни согласовано с европейскими партнерами, ни сопровождено какой-то четкой стратегией с немецкой стороны.

Не было ни должного давления на российскую сторону, чтобы достигнуть компромисса, ни дорожной карты для разработки совмест

<

Memorandum, Treffen zwischen Bundeskanzlerin Angela Merkel und Prstrong>

sident Dmitri Medwedew am 4. und 5. Juni 2010 in Meseberg, http://www. bundesregierung. de/Content/DE/_Anlagen/2010/2010-06-07-meseberg-memorandumdeutsch. pdf?__blob=publicationFile&v=1, 16. 01. 2013.

ного подхода в переговорах. После двух с половиной лет после старта инициативы результаты остаются незначительными. Вместо того чтобы усилить инструменты разрешения конфликтов в регионе Восточного соседства, немецкое правительство пытается найти компромисс с Россией по поводу разрешения одного из конфликтов в одной из постсоветских стран, не посылая при этом сигнала о том, что успех инициативы является высшим приоритетом для канцлера.

Российское руководство ни разу не осознало, что стоит и необходимо идти на компромиссы.

Инструменты для развития мер доверия Немецкий кооперативный подход в отнощении России находится в противоречии с российской логикой игры с нулевой суммой.

Если немецкие политики стремятся к ситуации обоюдного выигрыша, то российская сторона заинтересована лишь в сделках, которые находятся в ее собственных интересах. Компромиссы в рамках этой картины мира являются признаком слабости. Результатом этих неравных отношений может быть «русификация» немецких инициатив.

Петербургский диалог, инициированный В. Путиным и Г. Шредером в 2001 г., призван был развивать диалог гражданских обществ двух стран. Но все это переросло в первую очередь в мероприятие для элит и бюрократов, и немецкая сторона смирилась с тем фактом, что российское правительство, а не российское гражданское общество, определяет участников этого форума. Результатом является то, что политики и представители бизнеса обеих стран доминируют в рамках этого формата. В итоге речь идет не о диалоге гражданских обществ, но о принятии российских правил игры и легитимации недемократических принципов принятия решений со стороны российского руководства.

Ключевым немецким концептом для сегодняшнего взаимодействия с Россией является трехсторонний диалог, который включает Польшу, со встречами на уровне министров иностранных дел, но также все больше и других ответственных лиц. 1 При этом в первую

Auswrtiges Amt, Deutsch-Polnische Zusammenarbeit, Beratungen mit

Polen und Russland, 22.03.2012, http://www. deutschland-polen. diplo. de/Vertretung/deutschland-polen/de/__pr/Artikel/2012/120321-Deutsch-poln-russ-AM-Treffen. html?archive=2973316, 16.01.2013.

очередь речь идет об установлении доверия. Вследствие разных подходов и приоритетов Польши и Германии в их восточной политике очень сложно разработать единый подход для Европейского Союза1.

С российской стороны ожидания ограниченны. Москва скептична по поводу создания новой платформы между странами ЕС в дополнение к тем, что уже существуют в российско-европейском взаимодействии. С российской точки зрения это может приводить только к дальнейшей бюрократизации отношений2.

Результаты и выводы

Модель для российско-германских отношений остается многие годы прежней: Германия начинает с Россией новые проекты по сотрудничеству в надежде повлиять на российскую политику. Это связано с желанием оказать содействие трансформации России политически через экономическое сотрудничество, развивая меры доверия и создавая возможности для поддержки реформ внутри России. Но этот концепт «изменения через сближение» потерпел крах за последние десять лет. В то время как немецкая сторона желает трансфера политических и социальных практик, российская сторона заинтересована преимущественно в собственной выгоде. И, несмотря на все противоположные заявления нынешнего немецкого правительства, эта модель немецкой политики в отношении России в основе своей за последние четыре года так и не изменилась.

У российской элиты отсутствует заинтересованность в модернизации своей страны, что стало вновь ясно после рокировки Путин– Медведев. Отсутствие правового государства и продолжающееся значительное влияние государства на экономику являются ограничителями для расширения экономического сотрудничества двух стран. Поэтому статус России как «потенциального» рынка оста

<

Vgl. Jarek Cwiek-Karpowicz, Polish Foreign policy towards its Eastern

neighbors: Is a partnership with Germany possible?, DGAPanalyse kompakt, 6. September 2011; Stefan Meister, German Eastern policy: Is a partnership with Poland possible?, DGAPanalyse kompakt, 7. September 2011.

Sergej Lavrov sveril rachoedenija asov, in: Kommersant‘, 22. 03. 2012, http://www. kommersant. ru/doc/1897823, 16. 01. 2013.

ется прежним. Партнерство для модернизации провалилось из-за противоположного видения этого партнерства обеими сторонами.

Германия нуждается в инвентаризации немецко-российских отношений и их институтов. На основе этой оценки нужна дискуссия о том, в чем заключаются интересы и цели Германии в России и постсоветских странах и что вообще достижимо. В то же время необходимо, чтобы Германия в сотрудничестве с Польшей и другими заинтересованными членами ЕС снова взяла бы на себя руководство внутри Евросоюза в вопросах политики в отношении России и восточной политики. Германия отсутствует на данный момент в качестве страны, придающей импульс обновлению российско-европейских отношений, и Польша в одиночку вряд ли сможет что-то серьезно изменить.

Если Германия хочет интегрировать Россию в Европу и развивать с ней меры доверия, ей необходим подход, менее концентрированный на элитах и более учитывающий интересы гражданского общества. Это ни в коем случае не означает, что Германия должна фиксироваться на гражданском обществе; речь идет о лучшем понимании неспособности российской элиты модернизировать страну и соответствовать запросу общества. Немецкие политики должны поэтому по-новому сфокусировать сотрудничество с Россией: с опорой на те группы, которые желают и способны развивать реформы. Германия должна сотрудничать с путинским режимом, но она должна более последовательно выступать за правовое государство и прекращение нарушений демократических стандартов. Покажется абсурдным, если в период, когда российское общество находится во всеобъемлющем процессе трансформации, Германия разочарованно отвернется от России, потому что элиты там действуют не так, как нам бы этого хотелось. Продолжающиеся изменения в российском обществе, проступившие наружу через массовые протесты после парламентских выборов в декабре 2011 г., должны быть поводом к тому, чтобы способствовать пересмотру немецкой политики в отношении России.

Глава 3. ДЕБАТЫ О НОРМАЛИЗАЦИИ и ПоСТТРавМаТиЧеСКие иДенТиЧноСТи в РоССии и ГеРМании Андрей Макарычев1 Проблемная ситуация, которая будет рассмотрена в настоящей главе, состоит в парадоксальном состоянии отношений между Германией и Россией.

Несмотря на то что ключевым компонентом выстраивания идентичности каждого из этих государств является идея «нормализации», итогом двух «нормализационных проектов»становится взаимное отчуждение и постоянные сбои в процессе двухсторонней коммуникации. Своей наиболее острой точки отношения между Москвой и Берлином достигли в конце 2012 г. в связи с публично выраженным неудовлетворением немецкой стороной (в частности, парламентским лидером социал-демократов Андрэасом Шокенхоффом) форматом Петербургского диалога и резкой реакцией на это со стороны России2.

Дебаты о нормализации в России и Германии имеют в качестве исходной точки серию связанных друг с другом событий 1989гг. (от падения Берлинской стены и окончания холодной войны до распада СССР), которые тем не менее понимаются в обеих странах принципиально по-разному. Для Германии ключевым вопросом стало преодоление травмы раскола через воссоединение страны3, в то время как Кремль устами В. Путина оценил последовавший за этим распад Советского Союза как «величайшую геополитическую катастрофу 20 века». Иными словами, если Германия воссоздавала свою идентичность через сочетание собственного суверенитета и обязательств, вытекающих из участия в европейском интеграционном проекте, то политическая элита России, вместо использования исторического шанса на воссоздание национального государства, начала ностальгировать по советскому имперскому прошлому. Таким Андрей Станиславович Макарычев, д. и. н., приглашенный профессор Института Восточной Европы Свободного университета Берлина, стипендиант фонда Александра фон Гумбольдта.

http://russische-botschaft. de/aktuelles/einzelansicht-news/eintrag/550. html Ruth Wittlinger. German National Identity in the Twenty-First Century. A Different Republic After All? Palgrave Macmillan 2010. P. 18.

образом, если для германской идентичности основным конфликтом является противоречие между национальным и наднациональным, то для российской — между национальным и имперским.

Академический смысл дебатов о нормализации состоит в проблеме соотношения структур и агентов и сводится к вопросу о том, есть ли в структуре международных отношений устойчивые представления о «нормальных» государствах и должны ли государства адаптироваться к этим нормам? Реалистические и либеральные концепции по-разному отвечают на этот вопрос, провоцируя тем самым различие и в политических оценках.

Дискуссии о «нормализации», ставшие одним из основных элементов формирования идентичности воссоединенной Германии, были опосредованы глубокой рефлексией немецкого общества над исторической травмой, нанесенной нацистским режимом, и ее последовательным преодолением. Эти дебаты выявили разные смысловые коннотации не только понятия «норма» применительно к сфере международных отношений, но и ключевых внешнеполитических концептов — национальных интересов и силы. Именно различные трактовки «нормальности» и предопределили раскол политического сообщества Германии на сторонников национально ориентированной внешней политики, опирающейся на экономические и, если потребуется, военные ресурсы, и их либеральных оппонентов, отстаивающих максимально полную интеграцию ФРГ в европейские структуры при выдвижении на передний план внешней политики ценностного компонента. Эти две политические линии весьма четко просматриваются при анализе современной восточной политики Германии, в том числе по отношению к России. Концепция гегемонии, понимаемая в традициях А. Грамши как лидерство на основе консенсуса, дает ключ к пониманию логики нынешней Ostpolitik и ее институциональных элементов, выражающихся в следовании принципам многосторонней дипломатии и использования потенциала «мягкой силы».

Реализм: «норма» и национальный интерес Реалисты полагают, что изменения международных структур заставляют правительства уделять больше внимания собственным стратегическим интересам, включая использование различных видов силы. Модель «нормального» государства для них предполагает максимизацию дивидендов в рамках (или, если потребуется, за рамками) международных институтов, а также идею самоуважения нации. В российских внешнеполитических кругах логика реалистов преобладает, а в германских является одной из двух (наряду с либерализмом) доминирующих парадигм, конкурирующих друг с другом.

Политические качества реалистического подхода к нормализации Германии состоят в проблематизации концепции национальных интересов1. В самом общем плане реалисты исходят из того, что поскольку большинство ведущих стран мира (Китай, США, Россия2) строят свою политику на традиционных принципах суверенитета, то по этому же пути должна идти и Германия. По их мнению, «нормальные великие державы» не нуждаются во внешнем контроле3.

Исходя из этого, реалистическое понимание национальных интересов как ключевого компонента «нормальности» предполагает возможность и право выбора собственных приоритетов, то есть занятия определенной политической позиции в отношении других стран.

Примером могут служить дебаты в германском экспертном сообществе относительно политики на Южном Кавказе, включая пересмотр прежнего некритического — и потому излишне оптимистического — отношения к режиму М. Саакашвили, а также укрепление партнерских отношений между Берлином и Баку. Одновременно реалисты признают возможность конфликтов в процессе следования национальным интересам.

Внутри германского реализма есть одно существенное противоречие. С одной стороны, реалисты выступают за полноценное участие Германии в совместном поддержании безопасности с партнерами по

Jan Muller. Preparing for the Political: German Intellectuals Confront the

‘Berlin Republic’. In Political Thought and German Reunification. Edited by Howard Williams, Colin Wight and Norbert Kapferer. London & New York: Macmillan Press and St. Martin Press, 2000. P. 204.

Stefan Meister. Multipolare Rhetorik vs. unilaterale Ambitionen. Die Grenzen russischer Aussenpolitik. Berlin: DGAPanalyse, N 3, April 2009.

Hanns Maull. Introduction, in Hanns Maull (ed.) Germany’s Uncertain Power. Foreign Policy of the Berlin Republic. Houndmills, Basingstoke, Hampshire:

Palgrave Macmillan 2006. P. 3.

НАТО и ЕС, включая миротворческие миссии за пределами ЕС. По мнению реалистов, самоотстранение Германии от силовых операций подрывает международную репутацию и доверие к ней со стороны ключевых союзников и лишает Германию важного источника влияния в мире1. С другой стороны, некоторые реалисты говорят о несводимости национальных интересов Германии к обязательствам Германии как в рамках европейского наднационального проекта (ЕС), так и трансатлантической системы безопасности (НАТО). Некоторые реалисты признают потенциальную возможность того, что внешняя политика Германии не будет полностью совпадать с внешнеполитическими приоритетами США или, например, Франции — такие разногласия являются не признаками раскола Запада, а элементами «новой нормальности»2.

Для Германии реалистический сценарий предполагает несколько конкретных моделей осуществления внешней политики:

а) консолидация (про)германской Европы, балансирующей глобальное влияние США. Подтверждением осуществимости такой модели может служить критическая позиция, занятая Германией в отношении операции США и их союзников в Ираке, а также при обсуждении вопроса в ООН о возможности внешнего вмешательства в Ливии.

б) формирование «германской» и «французской» Европы. Контуры такого сценария просматриваются в формировании партнерской оси Берлин — Варшава (к которой немецкая дипломатия не прочь была бы добавить и Москву), посредством которой Германия фактически влияет на проект Восточного партнерства и имеет возможность развивать современную версию Ostpolitik.

В то же время в Германии достаточно большим влиянием пользуется так называемый «рыночный реализм», который одинаково критически относится и к либеральным концепциям Европы как «гражданской силы» (Zivilmacht), и к излишней политизации национальных интересов Германии. Для «рыночных реалистов» Германия должна Heinrich August Winkler. Politics Without a Project, Internationale Politik, vol. 12, September – October 2011. P. 31.

Constanze Stelzenmuller. Die Scheache des Westens, Internationale Politik, Mai/Juni 2012. P. 105.

стремиться играть роль «экономической силы» (Wirtschaftsmacht) и «торгового государства» («Handelsstaat»1), исповедующей «рыночный национализм»2.

В России же, где реалистическая парадигма, как мы отметили выше, является доминирующей, перспективы превращения в «нормальную великую державу» базируются на таких компонентах:

1. Снижение роли (но не устранение) идеологических аргументов во внешней политике. Россия старается играть роль прагматического актора, призывая своих партнеров ставить материальные интересы выше нормативных принципов, при этом отказываясь признать, что межгосударственные отношения, основанные на «голом»

интересе, могут быть куда более конфликтными, чем отношения, опосредованные нормативными факторами.

2. Трансформация российских внешнеполитических приоритетов от попыток имперского доминирования к реализации геоэкономических проектов. Одним из их воплощений, например, является модель экономической (но не политической) интеграции в рамках Евразийского Союза.

3. Суверенное равенство и «уважение» — понятия, которые парадоксальным образом очень напоминают ключевые компоненты постколониальной риторики. Этими терминами обычно пользуются страны бывшего «третьего мира», борющиеся за более высокий международный статус.

В рамках реалистической парадигмы спектр модельных вариантов структуры международных отношений, вызывающих симпатии у руководства России, выглядит следующим образом:

а) Многополярность, идея которой лежит в основе внешнеполитической философии России. Позаимствовав эту модель из реалполитического лексикона, российская дипломатия, тем не менее, проигнорировала предупреждения реалистов о ее высокой конфликтности и неустойчивости, наполнив многополярность ярко выраженным оптимистическим содержанием.

Hanns Maull. Aussenpolitische Entscheidungsprozesse in Krisenzeiten, Aus Politik und Zeitgeschichte, N 10, 5 Marz 2012. P. 39.

Ulrike Guerot. Eine deutsche Versuchung: ostliche Horizonte? Aus Politik und Zeitgeschichte, N 10, 5 Marz 2012. P. 13.

б) Зоны влияния, смысл которых описывается самой формулой «ближнего зарубежья» как геополитической сферы привилегированных интересов России, не признаваемой, однако, в Европе.

в) Новый «концерт великих держав» (great power management).

Реализация этой модели, с точки зрения Кремля, может служить практическим подтверждением признания Западом России в ее нынешнем качестве и отказа от попыток ее демократизации посредством влияния на внутренние процессы. Однако серия отказов, полученных Россией от стран Запада в ответ на прямые либо косвенные предложения решать вопросы мировой политики в рамках данной модели, показывает не столько «аллергию» Европы на ее олигархическую составляющую, сколько нежелание признать Россию равным субъектом мировой политики, причем не по геополитическим, а по нормативным основаниям, важность которых явно недоучитывается Кремлем.

Либеральные подходы

Если ключевыми терминами «нормализационного» лексикона реалистов являются «национальные интересы» и «прагматизм», то в центре либерального вокабулярия находятся «ответственность», «сдержанность» и «доверие». Либералы оспаривают саму возможность «нормализации» таких реалистических концептов, как «баланс сил», «игра с нулевой суммой» и «дарвинистская конкуренция за выживание»1 («борьба всех против всех»).

С точки зрения либеральных экспертов, Германия — это, образно говоря, «укрощенное государство» («tamed power»), идентичность которого глубоко укоренена в общеевропейском проекте чувством ответственности как за прошлые трагедии, так и за взятые на себя обязательства2. Соответственно, никакие структурные перемены в международных отношениях не заставят Германию отказаться от уже приобретенной идентичности, глубоко вобравшей в себя постнациональные ценности, смысл которых состоит в постепенном преодолении национального эгоизма и узко понимаемых нациоUlrich Speck. Pfeiler der Freiheit, Internationale Politik, Mai/Juni 2012. P. 28.

Gisela Muller-Brandeck-Bocuet. Deutschland – Europas einzige Furhrungsmacht? Aus Politik und Zeitgeschichte, N 10, 5 Marz 2012. Pp. 16-17.

нальных интересов1. С точки зрения либералов, постнациональные качества германской внешней политики определяются укорененностью Германии в европейском политическом сообществе, отказом от Machtpolitik («политики силы») и следованием нормативным принципам, включая гуманитарные императивы, которые могут входить в противоречие, например, с интересами германского бизнеса2. По словам немецких экспертов, «предприниматели тоже должны уметь говорить нет»3, то есть отказываться от проектов, легитимирующих диктаторские режимы и идущих вразрез с нормативными основаниями Европы4.

Именно в рамках либеральной парадигмы получило широкое распространение альтернативное реализму представление об оптимальной модели внешней политики Германии, связанное с идеей нормативности.

Нормативные подходы предполагают:

Приоритет, отдаваемый правам человека и демократическим свободам, по крайней мере, в отношении тех партнеров Германии, которые так или иначе отождествляют себя с Европой. В этом смысле, с точки зрения либералов, между Россией и, например, Китаем существует большая разница, поскольку государства, входящие в Совет Европы или Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе, принимают на себя вполне определенные нормативные обязательства. Либералы прекрасно понимают, что контроль над реализацией этих обязательств является чрезвычайно сложным делом и часто не дает ожидаемых результатов, но это, однако, не должно служить поводом для отказа от нормативных принципов как таковых.

Tuomas Forsberg. The Debate over Germany’s Normality: a Normal Gerstrong>

man Debate? In: Political Thought and German Reunification. Edited by Howard Williams, Colin Wight and Norbert Kapferer. London & New York: Macmillan Press and St. Martin Press, 2000. P. 139.

Eberhard Sandschneider. Deutsche Aussenpolitik: eine Gestaltungsmacht in der Kontinuitatsfalle, Aus Politik und Zeitgeschichte, N 10, 5 Marz 2012. Pp.

3-8.

Markus Boeckenfoerde and Julia Leininger. Prozesse foedern, nicht nur Produkte fordern: Demokratie und Menschenrechte in der deutschen Aussenpolitik, Aus Politik und Zeitgeschichte, N 10, 5 Marz 2012. P. 43.

Judy Dempsey. Einsatz fur Europas Werte, Internationale Politik, Mai/Juni 2012. P. 34.

Возможность передачи части суверенных полномочий на наднациональный уровень. Для либералов преодоление национализма интеграцией является хорошим противоядием от политики односторонних действий, которая содержит в себе зерна конфликтов и противоречит самой идеи европейского единства на основе общей идентичности.

Поскольку основной вектор внешней политики Германии либералы видят в транснациональной интеграции, в наиболее радикальном варианте эта модель может привести к тому, что у Германии не должно быть собственных, узких (национальных) интересов1, которые могли бы продвигаться за счет других государств.

Нормативная внешняя политика, несмотря на свою этическую привлекательность, оставляет нерешенными ряд практических вопросов, которые являются предметом дебатов между либералами и реалистами:

Какова эффективность санкций против недемократических режимов (Украина, Беларусь)? Многие эксперты реалистического «профиля» полагают, что, например, излишняя чувствительность правительства Германии к делу Юлии Тимошенко привела к параличу в германо-украинских (и в более широком плане — европейскоукраинских) отношениях, равно как политический бойкот Евро-2012 в Украине не оказал желаемого воздействия на режим Виктора Януковича.

Можно ли при помощи нормативной повестки дня преодолеть противоречия между германскими интересами и политикой России в зоне общего соседства РФ и ЕС (особенно в таких сферах, как замороженные конфликты и энергетика)? Многие оппоненты реалистов утверждают, что, взаимодействуя с Россией, Германия должна исходить из приоритета не ценностей, а прагматично понимаемых интересов, в основном связанных с крупным германским бизнесом.

Один из парадоксов дебатов о нормализации в Германии состоит в том, что те немецкие эксперты, которые выступают за снижение уровня германо-российских отношений по причине неэффективности диалога с режимом В. Путина, одновременно могут лоббировать полномасштабное возобновление отношений с Украиной и подписа

<

Hans Kundani. Was fur ein Hegemon? Internationale Politik, Mai/Juni

2012. P. 25.

ние Соглашения об ассоциации. Это противоречие демонстрирует, что на практике нормативные и прагматические аргументы очень сложно строго отделить друг от друга: и те, и другие используются германскими политиками, дипломатами и экспертами для оказания воздействия на процессы трансформации режимов в соседних странах, представляющих большой интерес для Германии.

Заключительные мысли и выводы

Таким образом, наш анализ позволяет заключить, что в международных отношениях норма — это политически «воображаемое»

понятие, конструируемое дискурсами, которые могут исходить из различных идеологических предпосылок. Концепция нормы в МО находится в центре полемики между реалполитическими и либеральными подходами. Соответственно любое обращение к понятию «норма» содержит в себе мощный манипулятивный потенциал, который используется для формирования той или иной внешнеполитической стратегии, легитимируемой самим фактом отсылки к неким нормативным основаниям.

Как дебаты о нормализации внутри Германии, так и доминирующие представления о «нормальной» внешней политике внутри российского политического класса показывают сохраняющуюся устойчивость и притягательность концептов эпохи модерна с их акцентами на суверенных качествах государственной власти. Даже в рамках европейского проекта весьма сильные позиции занимают сторонники такого понимания «нормальности», которое базируется на национально ориентированной внешней политике.

Несмотря на показанное нами различие позиций внутри Германии, между оппонентами возможен компромисс, и базироваться он может на идее «кооперативной гегемонии», понимаемой в категориях Антонио Грамши как структурный феномен, в отличие от одностороннего и силового доминирования1. И либералы, и реалисты согласны друг с другом в том, что ключевые партнеры Германии (в силу как общих ценностей, так и поддерживающих их институтов) находятся на Западе. Это приносит Германии огромные дивиденды,

Radoslaw Sikorski. Fuhren heist nicht dominieren, Internationale Politik,

Mai/Juni 2012. Pp. 8-13.

но при этом предполагает солидарность при проведении силовых операций, требующих применения военной силы1. С этой точки зрения, гегемония — это не навязывание своей позиции, а лидерство на основе многосторонней дипломатии, «мягкой силы» и широкого представления о безопасности (включая ее такие компоненты, как «ответственность по защите» и человеческая безопасность2). Успешность применения этих инструментов напрямую зависит от возможности создания общего коммуникационного пространства с участием ведущих стран ЕС и их партнеров. Именно в этой сфере позиции Германии представляются весьма сильными с учетом последовательной политики Берлина по вовлечению восточных соседей к многосторонним дипломатическим проектам (например, германо-польскороссийский «триалог») и высокой активности германских фондов по формированию общего коммуникационного пространства для реализации Ostpolitik.

Глава 4. РОССИЙСКО-ГЕРМАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ:

ОТ «СТРАТЕГИЧЕСКОГО» К ТУРБУЛЕНТНОМУ

ПАРТНЕРСТВУ?

Андрей Девятков, Ксения Кушнир3 На официальном уровне Россия, хотя и признавала всегда значимость Европейского Союза как актора мировой политики и ключевого партнера в Европе, свою внешнюю политику пыталась, тем не менее, строить на системе двусторонних «стратегических партнерств»

с ключевыми странами ЕС вроде Германии и Франции. Логика заключалась в том, что Европейский Союз обладает сложной системой Hans-Ulrich Klose and Ruprecht Polenz. Forgetting Values and Forsaking Partners, Internationale Politik, vol. 12, September – October 2011. P. 45.

Markus Kaim. Interventionsoptionen, Internationale Politik, Mai/Juni 2012.

P. 77.

Андрей Владимирович Девятков, к. и. н., старший преподаватель кафедры новой истории и международных отношений Тюменского государственного университета; Ксения Андреевна Кушнир, аспирант Тюменской государственной академии искусств, культуры и социальных технологий.

принятия решений, когда непонятно, с кем и по какому вопросу можно достигать политических договоренностей. Еще более важным фактором было то, что наднациональная Европа явно более критично настроена в отношении России, у нее существенно выражены нормативные основы политики. В Москве этот факт объясняли, как правило, участием в ЕС стран Центральной и Восточной Европы, хотя ситуация, конечно же, является не настолько простой.

В последние же годы «стратегическое партнерство» постепенно начинает давать сбой как концептуально, так и практически. Это видно, прежде всего, на примере российско-германских отношений, на которые Россия всегда делала особую ставку. Изменения в российскогерманских отношениях уже не сводятся только к смене стиля коммуникации государственных лидеров; между Берлином и Москвой уже возможны ситуации, когда российский МИД официально сомневается в полномочиях одного из назначенных правительством ФРГ официальных лиц, являющегося к тому же высокопоставленным членом германского Бундестага. На практическом уровне Берлин в какой-то мере начинает дистанцироваться от Москвы, хотя заинтересованность в России у немецких элит по-прежнему остается.

Таким образом, старая модель отношений уже не работает, в то время как контуры новой конструкции отношений пока не видны.

Однако мы являемся свидетелями появления квазимодели «турбулентного партнерства», при котором сохраняется определенный уровень взаимодействия, но при отсутствии полноценной совместимости двух государств, при наличии трудностей в коммуникации между ними сложно избегать возникновения политической конфликтности.

Традиционная модель российско-германских отношений

В 90-е–2000-е гг., в период канцлерства Г. Коля и Г. Шредера, в российско-германских отношениях как в Берлине, так и в Москве доминировала идея о том, что обе страны являются ведущими державами континента, и их партнерство во многом закладывает основы европейского мира и безопасности. Такой подход в какой-то степени продолжал присутствовать и с приходом к власти А. Меркель в 2005 г., особенно в период «большой коалиции», когда министром иностранных дел был соратник Г. Шредера Ф.-В. Штайнмайер. Если в период Ельцина такая модель отношений была в основном стилевой, то в период В. Путина она трансформировалась постепенно в единственно приемлемый для России эксклюзивный формат, благодаря которому она стремится релизовывать большую часть своих интересов, политических и экономических, в Европе.

Германия в рамках такой логики чувствовала свою особую ответственность и заинтересованность в том, чтобы Россия ни в коем случае не вернулась к практикам холодной войны, что привело бы к новому разделу континента. А такой раздел, как показывает германская послевоенная история, так или иначе непосредственно затрагивает интересы Германии. Поэтому все германские тексты по международным отношениям после воссоединения страны обязательно начинались с отсылки к конфликту между Востоком и Западом, прекращение которого и положило начало новой эры в мировой политике.

Данный дискурс был эмпатическим в отношении России. История нашей страны трактовалась как череда трагедий, а многие немцы, бывавшие в 90-е гг. в России, с пониманием относились к тому, что российские граждане в большинстве своем не рассматривают демократию как «ценность в себе». Россия, по их мнению, столкнулась с проблемой тройной трансформации — политической, социальноэкономической и ментальной, и переход к устойчивой либеральной демократии не может не занять более длительного времени, чем это ожидалось в романтичный период первой половины 90-х гг. В Германии проводили параллель с послевоенной Веймарской Германией, когда немцы, получив психологические и социально-экономические травмы от последствий Первой мировой войны, не удержались от перехода к тоталитаризму. Именно этого в Германии, ориентируясь на собственную историческую память, опасались больше всего и старались слишком не политизировать проблемы прав человека, чеченский вопрос и т. д. Считалось, по крайней мере, что Россия медленно, но так или иначе движется к демократии: Ельцин вплоть до отставки воспринимался как демократ, а о Путине долгое время господствовало представление как о «немце в Кремле» (метафора А. Рара).

Данная модель отношений имела серьезную экономическую логику. Германия является экспортноориентированной и энергодефицитной страной. Долгое время немецкий бизнес и политические круги в отношении России опирались на формулу «нефть и газ в обмен на машины и технологии». Считалось, что российской модернизации обязательно потребуются не просто потребительские товары, но сложные технологии и промышленное оборудование для переоснащения заводов, создания принципиально новых секторов экономики.

При этом Германия еще с советских времен, когда началось строительство трубопроводов в Германию с месторождений в Западной Сибири, видела в России своего эксклюзивного поставщика углеводородов. Так как немецкая экономика является энергозатратной, ей нужны крупные бесперебойные поставки углеводоров, которые бы не зависели от политической конъюнктуры. США нашли для себя стратегических энергопартнеров в странах Ближнего Востока, Франция — в Северной Африке, Британия — в Северном море. Ориентируясь на их опыт, Германия стала поддерживать с Россией высокий уровень политического диалога и энергетического сотрудничества1.

Россия также получала от Германии как политические, так и экономические выгоды. Речь шла о том, что Берлин, провоцируя некоторых экспертов на заявления по поводу того, что Германия препятствует возникновению единой европейской внешней политики, создавал для Москвы поле маневра в отношениях с ЕС. Германия играла не просто роль медиатора, но в какой-то мере роль адвоката России, будь то в период российско-грузинской войны, когда за счет позиции Германии и Италии был смягчен текст заявления ЕС и предотвращены какие-либо санкции, или, например, в случае с программой Восточного партнерства. Германия фактически признавала за Россией эксклюзивную роль на постсоветском пространстве, претендуя лишь на роль медиатора (какую сыграл Г. Шредер, звонивший В. Путину в период украинской «оранжевой революции»). На свои отношения со странами постсоветского пространства в Берлине долгое время смотрели сквозь призму германо-российских отношений, не желая лишний раз провоцировать Москву. В частности, это проявилось в вопросе расширения НАТО на восток за счет Грузии и Украины, когда Германия и Франция блокировали эту инициативу Администрации Дж. Буша младшего.

Один из последних образцов эмпатического восприятия России – инstrong>

тервью известного немецкого эксперта по России Александра Рара: RusslandExperte Rahr: «Deutschlands Ostpolitik hat die Balance verloren», http://www.

spiegel. de/politik/ausland/alexander-rahr-deutschlands-ostpolitik-hat-die-balanceverloren-a-889270. html Экономически Германия также представляла для России партнера в плане реализации российских интересов в Европе. В период президентства В. Путина государство консолидировало свой контроль над энергетикой и поддержало/ инициировало экспансию российских госкампаний на международные, в первую очередь европейские, рынки. Германия была одной из немногих стран, которая без лишней политизации (в отличие, например, от Польши) согласилась на присутствие российских компаний в немецком энергосекторе. Долгое время был популярен лозунг «обмена активами», в контексте чего, в частности, Газпром и E. onобменивались долями в акционерном капитале дочерних компаний.

Стилевой особенностью данной модели отношений являлось не только особо близкое личное общение государственных лидеров, но и наличие множества полузакрытых площадок межэлитного диалога, инициируемого, в частности, Фондом Кёрбера или Фондом Фридриха Эберта. В этой связи Петербургский диалог, замысливавшийся как площадка для коммуникации гражданских обществ двух стран, постепенно превратился в приложение двусторонних межправителственных консультаций, на котором ставились лишь те вопросы, которые укладывались в официальную линию. Например, последнее заседание Петербургского диалога приоритетное внимание отдало визовому вопросу в отношениях России и Европейского Союза, т. е.

ключевому ныне предмету интереса Москвы. Мезебергская инициатива 2010 г., в рамках которой предполагалось создание комитета России и ЕС по вопросам безопасности как ответ со стороны ЕС на активные действия России по урегулированию приднестровского конфликта, укладывалась в ту же логику. Германия согласовала эту инициативу со своими партнерами по ЕС лишь формально, как информирование на уровне послов в Брюсселе, что вызвало отторжение и неприятие со стороны других членов Союза. Фактически речь шла о договоренности двух стран о судьбе третьей, малой страны.

–  –  –

Кризис в российско-германских отношениях наметился тогда, когда во внутренней политике России с парламентскими, а потом и президентскими выборами 2011-2012 гг. была перейдена определенная черта. Ранее политическая легитимность В. Путина не ставилась по большому счету под сомнение, вовне он считался единственным представителем российского общества, с которым Запад мог бы вести диалог. С началом же оппозиционных выступлений концепт «путинского консенсуса» перестал работать и президент более не воспринимается как представитель всего российского общества.

Россия позиционирует себя как часть Европы, даже как «независимая ветвь европейской цивилизации». Однако возвращение России к авторитарным практикам внутри ЕС, который объективно является ведущим актором на европейском континенте, воспринимается не просто сдержанно критически, а как прямой вызов современному пониманию европейской идентичности. В ЕС, в том числе в Германии, растет спрос на нормативность политики, что происходит среди прочего в связи с растущей проблемой деполитизации и «демократического дефицита». Немецкие СМИ, неправительственные организации и другие общественные силы предъявляют к политической элите все больше требований, начиная с честности при написании диссертаций и работы немецких компаний на внешних рынках (например, в связи со скандалом вокруг компании EnBW) до большей политической обусловленности внешней политики, в особенности в странах «восточного соседства». Россия же своей внутренней и внешней политикой всячески пытается возродить принципы Вестфальской системы международных отношений, при которой национальный суверенитет воспринимался как самоценность. Москва не приемлет какого-либо внешнего вмешательства, что было продемонстрировано в случае с активным немецким парламентарием А. Шекенхоффом, который, будучи координатором по взаимодействию граданских обществ двух стран, не раз крайне критично высказывался о российских внутриполитических реалиях. В Европейском же Союзе нормативная политика стала нормой: если государство желает оставаться дискурсивно внутри Европы, то оно само стремится к демонстрации своего соответствия общим нормам. Так, французский президент Н. Саркози просто не мог позволить себе заявить, что вопрос с высылкой цыган — это внутренняя французская проблема, которая не касается других стран ЕС.

Нормативный мультилатерализм — это то, с чем России необходимо мириться, если она хотела бы остаться в дискурсивном пространстве Европы не как враждебная Другая, а как ее интегративная часть. Пока же действия России прямо противоположны. Так, В. Путин на последних межгосударственных консультациях поставил А. Меркель в неловкое положение, не дав ей сохранить лицо и перейдя в нечто похожее на нормативное контрнаступление: на робкие попытки канцлера затронуть тему Pussy Riot В. Путин отметил, что эта группа устраивала антисемитские акции в Москве (что, на самом деле, является ложной трактовкой) и Германии не стоит поддерживать то, с чем она вследствие своей истории должна бороться1. В целом же на переговорах чувствовалась усталость Меркель, в какой-то мере ее психологическое отторжение от ритуальности российско-немецких переговоров. Такие же ощущения у немецкой аудитории возникли и на регулярных российско-немецких «осенних беседах» (Deutsch-Russische Herbstgesprche) в октябре 2012 г., на которых присутствовала группа сторонников «Сути времени», которая своими ура-патриотическими вопросами целенаправленно старалась если не сорвать, то «трешизировать» мероприятие.

В самом Европейском Союзе, хотя и отсутствует явный прогресс в политической интеграции и нарастают евроскептические настроения, элиты до сих пор ориентированы на коллективные действия, в том числе для решения общих проблем финансовых, экологических, энергетических и т. д. Германия в связи со своей ролью в борьбе с финансовым кризисом постепенно превращается в политического лидера ЕС, но это лидерство не вертикально, а в большей степени горизонтально: Берлин скорее наращивает координацию внешней политики с другими странами ЕС и вынужден, в свою очередь, сам встраивать свои интересы в общеевропейский контекст. Так, имеющиеся мощности Северного потока это предел для энергетического партнерства Москвы и Берлина. Россия уже как минимум дважды предлагала Германии стать эксклюзивным дистрибюьтором российского газа в Европе (т. е. фактически той страной, которая будет иметь прибыль с перепродажи газа другим странам), но Берлин с оглядкой на партнеров отказался. В итоге президент Путин лишь заявил, что Германия уже по факту является таким дистрибьютором, что лишь частично соответствует правде (у Германии закупает газ, например, Украина, которая не справляется с высокими ценами).

Российско-германский форум «Петербургский диалог», 16 ноября

2012 г., http://kremlin. ru/news/16848 Германия также отказалась от третьей очереди трубопровода Северный поток, обосновывая это необходимостью качественной и количественной диверсификации энергопоставок. Последним же сигналом о том, что в своей энергетической политике Берлин подчиняется общеевропейским интересам, был ответ А. Меркель В. Путину по поводу Третьего энергопакета, предполагающего либерализацию европейских энергетических рынков: хотя Германия и не согласна со всеми его пунктами, России необходимо мириться с его существованием, заявила она.

На таком фоне Россия начинает скатываться вниз в ранге немецких внешнеполитических приоритетов. Не случайно, что в ведущем еженедельнике «Spiegel» вышла передовая статья о немецкокитайских отношениях, в которой отмечается рост значимости Китая для Германии не только в экономическом, но и политическом плане.

Автор статьи сравнил Китай с Россией, отметив китайскую гибкость, даже в сирийском вопросе, успехи китайской модернизации и т. д.1 Российская же модернизация в этой связи все больше воспринимается в Германии как фикция, немцы также отмечают факт деградации государственного управления в России, разрушение стабильных правил игры, увеличивающиеся проблемы с коррупцией и судебной системой. Поэтому Россия в рамках германского политического дискурса уходит из сферы приоритетных направлений.

В итоге Германия решается сегодня нарушать классические представления о том, в частности, что Россия является ведущим актором на постсоветском пространстве. Это не может не создавать определенной напряженности в двусторонних отношениях. Так, Германия выступает за активизацию программы «Восточное партнерство», являясь сегодня ведущим игроком в определении приоритетов ЕС в отношении Молдовы, Украины и Беларуси. Например, Ангела Меркель совершила визит в Молдову в августе 2012 г., стремясь поддержать европейские устремления этой страны. Позиция Германии по Украине и Беларуси также нормативна: Берлин, в отличие от Варшавы, настаивает на жесткой политической обусловленности в отношениях этих двух стран с ЕС. Одна из последних громких инициатив Германии на восточном направлении передать все полномочия и финансовые ресурсы Евросоюза по программе соседства и

Spiegel. №35, 27. 08. 2012.

гуманитарной помощи единой дипломатической службе ЕС1. Этот шаг явно бы усилил политическую координацию внутри ЕС и, соответственно, его активность и в рамках Восточной политики. Таким образом, Германия не боится наращивать усилия на том направлении, которого ранее избегала. Несмотря на сдержанно негативную позицию Москвы, Берлин высказывает свою прямую заинтересованность в подписании соглашений о политической ассоциации между ЕС и Молдовой, а также возможно Украиной.

За последние годы исчез еще один фактор, который сближал Германию и Россию совместный антиамериканизм. В годы Администрации Дж. Буша младшего, несмотря на трансатлантическую антитеррористическую повестку дня, существовал призрак Единой Европы в противостоянии американской агрессивной политике «regiregi- mechange». В 2003 г. на фоне Иракской войны говорили даже об оси Берлин-Москва-Париж. После смены американской Администрации и поворота США к более прагматичному восприятию проблем мира и безопасности снова актуализировался концепт Запада, в рамки которого Россия явно не вписывается. На Западе сейчас растет понимание того, что на фоне Китая Россия с ее небольшой экономикой не является стратегическим противником, поэтому речь идет не об изоляции России, а о том, чтобы по возможности использовать ее возможности для совместного противостояния глобальным вызовам и угрозам. Однако совместность здесь будет существовать скорее в рамках избирательного, а не стратегического партнерства.

Российско-германские отношения укладываются в этот контекст российско-западных отношений.

Таким образом, в Германии растет фрустрация и отторжение от России. Это вряд ли приведет к каким-то попыткам изоляции России, однако следствием явно будет снижение внешнеполитической координации между двумя странами и неуправляемость политической конфликтностью. В частности, первые сигналы уже просматриваются в случае с требованиями Брюсселя и Берлина к Кипру по введению обязательного сбора с банковских вкладов, что вызвало гневную отповедь Москвы.

Germany calls for more powerful EU diplomatic service, http://euobserver.

–  –  –

Отправной точкой моего анализа стал вопрос о том, дают ли традиционные теории международных отношений адекватный ответ на вопрос о том, почему РФ и Германия, наращивая темпы экономического сотрудничества, говорят на разных политических языках? В настоящей главе я попытаюсь показать, что для полноценного анализа тех проблем, с которыми сталкивается процесс восприятия России в Германии, необходимо обращение не столько к политическим, сколько к социокультурным и, более конкретно, дискурсивным параметрам взаимоотношений этих двух субъектов1.

В своем анализе я буду исходить из представления о том, что любое политическое сообщество объединяется общей идентичностью и поддерживающими ее дискурсами, механизмами инклюзии и эксклюзии в отношении Других, а также формированием политических границ и управления ими. В этом контексте особую роль приобретает концепция инаковости («другости», в английском варианте — otherness или alterity), которая позволяет поставить вопрос о том,является ли идентичность внешнего субъекта (в случае моего анализа — России для Германии) лишь «еще одним отличием», одинаково значимым по сравнению с другими, либо идентичность Другого несоизмерима, радикально отлична и не встраивается в доминирующую систему признаваемых различий? Грань между этими ролевыми моделями включенности и исключенности часто бывает очень тонкой, что и представляет собой несомненный исследовательский интерес. По сути, речь идет о процессе конструирования политических в своей основе границ между тем, что

Audie Klotz and Cecelia Lynch. Strategies for Research in Constructivist

International Relations. Armonk, New York and London, England: M. E. Sharpe, 2007. P. 40, 44.

интегрируется в доминирующий дискурс, и тем, что интегрировать в него невозможно1.

Важность внимания к дискурсам состоит в том, что они создают новые реальности, определяют «картины мира» и устанавливают социальные роли для субъектов, находящихся в процессе коммуникации. При этом они могут как усиливать, так и маргинализировать позиции тех или иных акторов, представляя одних в качестве принадлежащих общему нормативному пространству, а других в качестве экзистенциально чуждых ему2. По мнению Славоя Жижека, «любая идентифкация построена на конструировании непристойного другого» (obscene Other).

При этом дискурсы, описывающие Других и посредством этого описания цементирующие «коллективное Я» (Self), могут быть как «глубоко укорененными структурами», так и относительно «свободно плавающими означающими»3. Критерий укорененности, который предлагаю я в настоящем анализе это миграция концептов из политического дискурса в сферу художественных, эстетических и поэтических образов, предназначенных для массового культурного (перформативного) потребления. Такие политологические концепты, как границы, идентичность, плюрализм, толерантность и др., в германском дискурсе живут в виде образных и визуальных репрезентаций, эстетических стратегий и моделей культурного потребления4, обеспечивая тем самым гегемонию связанных с ними смыслов.

Thomas Diez and Ian Manners. Reflecting on normative power Europe, in

Felix Berenskoetter and M. J. Williams (eds.) Power in World Politics. New York and London: Routledge, 2007. P. 185.

Jacob Torfing. Discourse Theory: Achievements, Arguments, and ChallenJacob Torfing. Discourse Theory: Achievements, Arguments, and Challenges, in David Howarth and Jacob Torfing (eds.). Discourse Theory in European Politics. Identity, Policy and Governance. Palgrave & Macmillan, 2005. P. 15.

Yannis Stavrakakis. Passions of Identification: Discourse, Enjoyment, and EuYannis Stavrakakis. Passions of Identification: Discourse, Enjoyment, and European Identity, in David Howarth and Jacob Torfing (eds.). Discourse Theory in European Politics. Identity, Policy and Governance. Palgrave & Macmillan, 2005. P. 77.

Simon Ward. Globalization and the remembrance of violence. Visual culture, space, and time in Berlin. In Christopher Lindner (eds.) Globalization, Violence,

and the Visual Culture of Cities. London and New York: Routledge, 2010. Pp. 87Образы, дискурсы, идентичности:

взаимная сопряженность понятий С недавнего времени в академической литературе начали появляться исследования того, как современная политика все чаще артикулируется и пополняется новыми смыслами скорее визуально, чем вербально. Соответственно, ее коммуникационные возможности выражаются не столько словесными, сколько образными аргументами, которые с большей вероятностью приобретают характер «иконических, автоматических и саморазумеющихся» посланий и символов, адресованных различным социальным группам, в том числе и далеким от политики1. Объясняется это тем, что политический дискурс как таковой оказывается функционально не(само)достаточным для глубокой публичной рефлексии на общественно значимые темы, наполненные глубокими социальными и политическими смыслами.

Именно поэтому он дополняется параллельными нарративами, выраженными в форме поддерживающих его культурных и образных репрезентаций. Носят они ярко выраженный публичный характер (уличные экспозиции, перфо(p)мансы, выставки, музеи и пр.), что подчеркивает их предназначенность для массового потребления в условиях плотно структурированной городской среды и соответствующего ему «семантического порядка»2.

В своем анализе я буду исходить из предположения о том, что необходимым условием дискурсивной гегемонии является сочетание различных жанров (модальностей), в данном случае — политического (по своему происхождению, то есть генерируемого и распространяемого политическими фигурами) дискурса и языка визуализированных образов. Эта комбинация насыщает знания о себе и других смыслами, которые в процессе «разговоров о политике»

постоянно переозначаются и контекстуализируются3. Любое производство современного знания предполагает определенную трансфорTjalve, V. S. Designing (de)security: European exceptionalism, Atlantic republicanism and the ‘public sphere’ // Security Dialogue. N 42 (4-5). August-October 2011. С. 441-452.

Agamben, G. Infancy and History. On the Destruction of Experience.-London and New York: Verso, 2007. С. 62.

Gad, U. P. and Petersen, K. L. Concepts of politics in securitization studies // Security Dialogue. N 42 (4-5). August – October 2011. С. 315-328.

мацию смыслов и их помещение в определенные пространственные и эпистемологические контексты1. Взаимное проникновение, «встреча» этих жанров делает интересной проблему «перевода» смыслов из одного языкового и жанрового регистра в другой, а также их неизбежное переплетение.

Изучение процесса конструирования национальных идентичностей обычно ограничивается политическими дискурсами, в рамках которых действительно формируется значительный объем суждений и представлений о миссии того или иного политического сообщества, его символических ресурсах и в конечном итоге его субъектности. Политический дискурс сфокусирован на том, как принимаютсярешения, но он не дает ответа на вопрос о том, из чего складываются и как формируются представления о политическом порядке2. Любой политический дискурс испытывает на себе множество ограничений (необходимость ориентироваться на преобладающие в обществе взгляды, соображения политкорректности, и пр.), в силу чего его функциональные рамки часто оказываются недостаточными для отображения всей гаммы окружающих идентичностей.

Мы часто смотрим на мир сквозь призму не только рациональных построений технократической власти, но и, говоря словами Мишеля Фуко, различных генеалогий, которые уходят своими корнями в воображение и конструирование реальности посредством гуманитарных нарративов, культурных, ассоциативных, образных и перформативных репрезентаций. Именно этим и объясняется «эстетический» (он же семантический) поворот в социологии (и культурологии) международных отношений. При этом парадокс состоит в том, что культурные нарративы могут быть более политичны, чем дискурсивные построения управленческой, менеджерской власти, поскольку именно в культурных категориях интерпретируются ключевые концепты власти (идентичность, безопасность, центральность, маргинальность и пр.)3.

Stritzel, H. Security, the translation // Security Dialogue. N 42 (4-5), August – October 2011. С. 343-355.

Aradau Claudia, Lobo-Guerrero Luis, van Munster Rens. Security, Technologies of Risk, and the Political Guest Editors’ Introduction // Security Dialogue.

2008. Vol. 39. N 2-3, April-June. P. 152.

Goede, Marieke. Beyond Risk: Premeditation and the Post-9/11 Security Imagination // Security Dialogue. 2008. Vol. 39. N 2-3, April-June. P. 171.

Отражением этой ситуации стало распространение во многих странах Запада такого направления «критических исследований», как «популярная (народная) геополитика». В отличие от «формальной» и «практической» версий этой дисциплины, «популярная геополитика»

изучает то, каким образом представления о территориальных идентичностях формируются в рамках так называемого «перформативного потребления» культурных текстов, включая медийные, литературные, кинематографические и т. д.1 «Популярная геополитика» исходит из того, что существует множество способов описания географии территорий в зависимости от того, что является предметом внимания. Если для других школ и направлений это военная сила, природные и финансовые ресурсы, или миграционные потоки, то «популярная геополитика»

уделяет главное внимание процессам конструирования идентичностей и различий, на основе которых формируются различные «публичные пространства» и, соответственно, разные представления о социальной реальности2. Именно изучение «перформативного потребления» позволяет понять, какая коллективная идентичность выходит на передний план, а какая маргинализируется или подавляется.

Ключевая проблема практического свойства состоит в том, что образ России в Германии с самого начала 1990-х гг. воспринимался в рамках хорошо устоявшейся и укорененной в опыте предшествующего исторического сознания дихотомического взгляда на мир. Его полюсами являются такие смысловые маркеры, как «открытое общество» vs. «закрытое общество», «демократия» vs. «тирания», «свобода» vs. «несвобода», «Запад» vs. «Восток». При всей внутренней неоднозначности и противоречивости каждого из этих концептов они, тем не менее, составили ту рамку, которая была глубоко интернализирована самим обществом и существовала не только в рамках политического дискурса, но и в массовом, обыденном сознании. Эти позиции были теснейшим образом связаны с германской национальной идентичностью периода воссоединения страны3. Вписать в эти Dittmer Jason, Dodds Klaus. Popular Geopolitics Past and Future: Fandom, Identities and Audiences // Geopolitics. 2008. N 13. Pp. 437-457.

Shapiro Michael. Cinematic Geopolitics. London and New York: Routledge, 2009.

Anika Leithner. Shaping German Foreign Policy. History, Memory, and National Interest. Boulder & London: First Forum Press, 2009. P. 8.

рамки более сложные образы России (как и любой другой страны), которые не умещались бы в дихотомические дискурсы, было и есть чрезвычайно сложно.

–  –  –

Увидеть, как работает образный ряд «популярной геополитики», можно в Берлине одной из самых политизированных столиц Европы. Этот город в течение многих лет находился в центре глобального (как геополитического, так и нормативного) противостояния Востока и Запада, будучи местом, в котором сходились военные устремления и силовые амбиции всех мировых держав. Эта центральность Берлина для глобальной политики второй половины ХХ в. превратила само название города в яркую метафору, наиболее убедительно артикулированную в знаменитой фразе президента Джона Кеннеди «Я — берлинец». Эти слова, сказанные в разгар холодной войны, означали, что для США сдерживание СССР в Берлинском вопросе было ключом к свободе всего Запада. Музей Кеннеди в центре Берлина служит важным способом идентификации Берлина как столицы объединенной Германии с евроатлантическим сообществом, ключевым означающим которого является демократия и свобода, а антиподом тоталитаризм.

Ту же функцию выполняет и Музей союзников, излагающий историю Второй мировой войны с евроатлантических позиций, то есть как историю противостояния двух диктатур националсоциалистической и коммунистической. Музей союзников увязывает открытие второго фронта с таким нормативным означающим, как восстановление демократии в Европе. Такая трактовка истории ставит под вопрос советскую и российскую версию освобождения стран Восточной и Центральной Европы Советской Армией. По сути, экспозиция подтверждает, что есть два различных вида «освобождения»

и, соответственно, два различных результата.

Музейное пространство Берлина представляет собой тесное переплетение различных дискурсов, большинство из которых носит расширительный характер и седиментируется вокруг таких означающих, как «демократия», «свобода», «права человека». Наиболее широкую трактовку дискурсивно-образного пространства, образуемого ими, дает музей Чекпойнт-Чарли, который, несмотря на свое нарочито узко локализованное во времени и пространстве название, по сути представляет собой ретроспективную экспозицию различных форм ненасильственного сопротивления несвободе — от буддизма до правозащитного движения в СССР и РФ. Именно этот широкий контекст объединяет такие различные, но связанные друг с другом логикой расширения пространства свободы, процессы новейшей истории, как падение Берлинской стены, расширение НАТО, «дела» Сергея Магницкого, Михаила Ходорковского, Анны Политковской, Станислава Маркелова, Анны Бабуриной и Натальи Эстемировой. Музей, по сути, представляет собой точку кристаллизации гражданской активности (в нем, например, можно поставить подпись под обращением об освобождении М. Ходорковского и П. Лебедева) и символической солидарности с различными формами эстетического сопротивления репрессивным режимам, в число которых, согласно концепции музея, входит и режим В. Путина. Экспонаты — от карикатур и календарей с московскими студентками, задающими неудобные вопросы В. Путину, до собственноручных записей М. Ходорковского, сделанных во время судебных заседаний, и детских фотографий С. Магницкого — представляют собой четко выстроенный ряд политических обвинений в адрес Кремля, выраженный на гуманитарном по форме, но глубоко политическом по содержанию языке.

Экспонировавшаяся в Доме Вилли Брандта в 2012 г. выставка «Картинки Востока» — серия фотографий начала 1990-х гг., где в одном ряду представлены запечатленные сцены бедствий из таких разных, но объединенных в единую «цепочку эквивалентностей»

стран, как Сербия, Болгария, Украина, Венгрия, Россия. С этой точки зрения вполне символично, что Краснодарский край фигурирует в надписях как «Украина» — различия между Россией и Украиной действительно стерты и растворены в искусственно унифицированной панораме «восточной» инаковости. Восток при этом представляется не географической категорией (многие из упомянутых стран находятся на юге Европы), а социокультурной, а поэтому конструируемой. Авторский взгляд, по сути, отказывает в «настоящей» европейской идентичности не только странам, находящимся за пределами институциональных стукртур ЕС, но и некоторым из нынешних членов ЕС, образы которых ориентализируется в категориях Эдварда Саида. «Восток» нужен «Европе», ядром которой репрезентирует себя Германия, для подчеркивания идентичности «настоящей» Европы, конструирование которой немыслимо без дистанцирования от «Восточного Другого» с его необустроенностью, бедностью, конфликтностью и нерешаемыми социальными проблемами. Характерно, что Восток в данном случае репрезентируется статично и вне времени (картины конца 1980 — начала 1990-х гг. автоматически переносятся на сегодняшний день).

Важно отметить, что коллективное «Я» Германии строится на стыке исторических нарративов и современных дискуссий вокруг толерантности. Музей «Топография террора» делает мягкий акцент на две темы, широко распространенные в массовом общественном сознании — на преследовании нацистами евреев и сексуальных меньшинств. Эта — та биополитическая точка культурного пейзажа, которая соединяет исторические нарративы и современные представления о толерантности, являющиеся не менее важной основой берлинской идентичности.

В этой связи заслуживает упоминания памятник гомосексуалистам, ставшим жертвами нацистский преследований, представляющий собой неприметный темный «ящик», внутри которого прокручивается ролик об однополой любви. Минималистская архитектура тем не менее содержит в себе мощное нормативное значение, связанное с символической интеграцией и «нормализацией» гомосексуальных практик под эгидой германского государства. Этот монумент — попытка стереть границы внутри общества, которые, однако, сознательно воспроизводятся, когда речь идет о репрезентациях внешних Других.

Берлин часто репрезентируется как пространство удовольствия (по Ж. Лакану и С. Жижеку). что полностью соответствует стилистике социальной и коммерческой рекламы Берлина, которая часто ассоциируется с альтернативными стилями жизни: ролик газеты Berlinisch Morgenpost, начинающийся с натуристов и однополых родителей; выполненные в стиле социальной рекламы плакаты с попытками двойной инклюзии: этнической и гендерной («Хасан — гей, но он один из нас»); знаменитые «парады любви», именующиеся «парадами гордости», и т. д. Именно эти культурные феномены социальной эмансипации задают весьма жесткие параметры воприятия и внешних акторов, включая Россию, что и объясняет повышенную чувствительность германского общественного мнения к фактам дискриминации любых меньшинств, гендерного и иного неравенства.

Преодоление идеологической тотализации Тем не менее, описанная выше «идеологическая тотализация», о которой писал Э. Лаклау, не является неизбежной в процессе производства гегемонистского дискурса, поскольку его единство не может опираться только на свой собственный внутренний набор смыслов.

Внешний мир (the outside) не только угрожает «коллективному Я», но и необходим для более определенной его идентификации. В этом смысле внешнее это и угроза, и источник того, чего не хватает (в) самой идентичности субъекта. Внешняя инаковость не только помогает стабилизировать дискурсивную систему, но и предотвращает ее «закрытие».

«Открытие» образа России в германском дискурсивном пространстве происходит, поскольку «Другой» всегда является частью «коллективного Я». Весьма характерен в этом плане кинофильм 2012 г. «usgerechnet Sibirien» («Как назло Сибирь»), нарратив которого основан на играх идентичности и парадоксах кросс-культурной коммуникации. Его сюжет состоит в том, что немецкий специалист по логистике оказывается в командировке в Сибири, которая, помимо бытовой неустроенности (похожий на провинциальную автостанцию аэропорт, убогая гостиница, ломающаяся в пути машина, повсеместное бездорожье, расположенный в рыночной палатке «офис» фирмы, и пр.), поражает его отсутствием привычной для Германии толерантности. Фальшивая политизация (портрет В. Путина на рынке, бегающий повсюду с водяным автоматом мальчик, кричащий «План Путина победа России» и пр.) соседствует с не менее фальшивой сексуализацией отношений (случайно встреченный в Новосибирске соотечественник Матиаса постоянно водит с собой русскую любовницу, и сам Матиас становится объектом домогательств местной девушки Наташи). Однако по ходу фильма главный герой встречает сибирскую певицу и шаманку Саяну и влюбляется в нее, открывая для себя прелести жизни вдали от цивилизации. В итоге немец не столько конструирует свою идентичность через отношения с Другими, сколько открывает ее для себя заново: он навсегда уезжает из благополучной Германии в глухую сибирскую деревню к своей возлюбленной и отдает ключи от своей квартиры Артему, сопровождавшему его переводчику из Кемерово, который мечтает о жизни в Германии. Этим самым был совершен символический обмен либидинальными удовольствиями: гомосексуалист Артем отправляется в толерантную Германию, а Матиас к объекту своего вожделения в Сибирь. В качестве радикального символического акта, перечеркивающего прежнюю идентичность Матиаса, он разрывает свой немецкий паспорт. Этот политический в своей основе жест не столько говорит о преодолении границ, сколько об их символической важности: герой меняет одну идентичность на другую, демонстрируя при этом невозможность их сочетания. Относительная легкость пересечения границ приводит не к ситуациям множественной идентичности, а к необходимости политического выбора при переозначении индивидуального «Я», что требует вполне определенного набора характеристик (попытка Матиаса присоединиться к шаманскому танцу была жестко пресечена фразой Саяны о том, что «здесь не дискотека») поведенческих, языковых, культурных. В конечном итоге Матиас добровольно принимает как местные традиции (в том числе и связанные с алкоголем, баней и пр.), так и навязываемые ему пьяным русским фразы типа «Гитлер капут», несущие в себе элементы символического доминирования. Как и в случае с отнесением Краснодара к Украине на выставке «Картины Востока», дорожный указатель на Мурманск в Сибири смотрится вполне органично для нарратива фильма, для которого Сибирь является обобщенным и метафорическим понятием, символом внетерриториальной инаковости.

Другой пример, свидетельствующий о возможности более сложного восприятия СССР и ее приемницы России, можно увидеть в символическом порядке Бундестага. Германский парламент в прямом смысле интериоризировал следы немецкого позора, приняв решение о переносе надписей, сделанных советскими солдатами на стенах покоренного рейхстага, внутрь здания. Благодаря этому память о войне не вытесняется, а, наоборот, становится неизбежной и неустранимой частью внутреннего убранства германской политии.

Китчевая мозаика из более чем сотни небольших картинок, стилизованных под советский авангард (например, фигура солдата с плакатом «На Берлин!») это уже другой, гораздо более ироничный способ художественной рефлексии на исторические темы в германском Бундестаге.

Некоторые итоги

Как мы упомянули выше, берущие свое начало в академической сфере термины, насыщающие пространство большой политики геополитическими смыслами, в качестве условия своего публичного функционирования требуют «двойников» в виде образов и свидетельств, визуализирующих политические концепты и переводящих их в плоскость современного городского дискурса. Так, идея «концерта великих держав» и его пределы наиболее зримо представлены экспозицией Музея Союзников, который демонстрирует как подвижность военизированных образов «своих» и «чужих», так и наличие под ними ценностного фундамента, исключающего из самого понятия «союзник» СССР. Образ суверенной власти, ставший одной из философских основ внешней политики России, репрезентируется как стоящий над обществом, что подробно и в деталях визуализируется свидетельствами легализации очевидно незаконных практик тоталитарными государствами. Берлинские музеи наглядно демонстрируют биополитические основы нацистского режима, в массовом масштабе осуществлявшего власть в отношении «биологических тел» людей. Сам процесс осуществления такой власти актуализирует поднятый Мишелем Фуко вопрос о различиях между человеческим и нечеловеческим (монструозным).

Биополитическая машина фашизма не ассимилировала различия, а уничтожала их, создавая гомогенное пространство тотального подчинения, основой которого было прочерчивание различий между «нормой» и «патологией»1. Очевидное усиление биополитических инструментов управления во время третьего срока президентства В. Путина (запрет на пропаганду гомосексуализма, стимулирование рождаемости, запрет на усыновление детей-сирот гражданами США и пр.) воспринимается в Германии сквозь призму соответствующих исторических ссылок и параллелей.

Соответственно, отказ от прочерчивания жестких различий между социальными группами и их идентичностями можно рассматривать как важнейший элемент эволюции власти в сегодняш

<

Edkins, J. Whatever Politics / Giorgio Agamben: Sovereignty and Life /

Edited by Matthew Calarco and Steven DeCaroli. Stanford University Press, 2007.

296 c.

ней Европе в целом и Германии в частности. Мир без разграничительных линий и конститутивных запретов — это и есть формула дискурса толерантности, которым живет сегодняшняя Германия.

Стоп-кадр ноги человека, пересекающего уже не существующую (и поэтому почти не заметную) границу, отделявшую Западный Берлин от Восточного, является художественным символом, далеко выходящим за пределы смыслов, связанных только с Берлинской стеной. Этот моментальный фотокадр представляет собой метафору глобального (трансграничного) мира, который возможен только как мир открытости и толерантности к любым различиям культурным, языковым, этнорелигиозным, гендерным, сексуальным.

Культурное пространство Германии, таким образом, представляет собой несколько взаимно переплетающихся нарративов, каждый из которых содержит в себе смыслы, конститутивные для рамок восприятия соседних стран, включая Россию. С нашей точки зрения, именно ярко выраженный эстетический компонент этих нарративов дает сильный политизирующий эффект, который, в отличие от более традиционных посланий, исходящих от официальных властей, «спускается» не сверху вниз, а функционирует внутри самого общества, как составная часть постоянного процесса его переосмысления и переопределения. Само стирание дистанции между историей и современностью является приглашением к дебатам о ключевых политических вопросах о добре и зле и границе между ними, о политическом сообществе и его контурах, о соотношении универсальных принципов нормативности и морали и частных идентичностей и т. д. Язык этих дебатов существенно отличается от языка государственно-политического дискурса большей креативностью, визуализацией, аутентичностью и достоверностью. Именно на основе этих языков исторического самоописания и возникают (либо обновляются) генеалогии актуальных политических смыслов, формирующих рамки восприятия России.

Глава 6. ПОЧТИ ЛУЧШИЕ ВРАГИ: РОССИЙСКИЙ ДиСКУРС о наТо во вРеМЯ ПеРвЫХ ДвУХ СРоКов ПРЕЗИДЕНТСТВА В.

ПУТИНА (2000-2008 гг.) Маттиас Конрад1 Отношения между Россией и НАТО в xxI в. похожи в чемто на сценарий трагедии человеческих отношений: после периода неожиданной и страстной любви (2000-2003 гг.) нарастают предзнаменования больших конфликтов (2004-2006 гг.), которые перетекают в развод и супружескую ссору (2007-2008 гг.) и, в конце концов, в раздел прав родительской опеки в сфере безопасности (2009-2012 гг.). Результатом этого является осознание того факта, что на основе общих обязательств и исходя из интересов самозащиты необходимо достигать прагматических договоренностей. Огонь потушен, но травмы до сих пор стоят на пути настоящего сближения (2012-2022 гг.).

Отношения между Россией и НАТО носят турбулентный характер. Особенно первый срок президентства Владимира Путина характеризовался неожиданным партнерством и риторикой общности, которые еще в 1999 г. вряд ли казались возможными, и абсолютно негативный уровень отношений между Россией и НАТО в период российско-грузинской войны был достигнут в год, когда Путин передавал свои обязанности приемнику — Дмитрию Медведеву. Как можно объяснить такие резкие изменения? Чтобы ответить на этот вопрос, мы проанализируем российский дискурс в отношении НАТО в период первых двух сроков президентства В. Путина.

С поставленной целью связано три основные задачи. Во-первых, на уровне политологических дискуссий необходимо внести вклад в дискуссию о возникновении и эрозии т. н. сообществ безопасности.

Этот социал-конструктивистский концепт хорош тем, что он может лучше объяснять изменения в международных отношениях, чем неолиберальный институционализм или неореализм. К нему можно прилагать и метод дискурс-анализа.

Во-вторых, в сфере регионалистских исследований необходимо внести вклад в лучшее понимание доминирующих дискурсов в рос

<

Маттиас Конрад, сотрудник Немецкого общества международного соstrong>

трудничества (GIZ) сийской внешней политике. Это имеет значение, так как российские дискурсы крайне мало осмысляются в публичных дебатах, в том числе немецких. Потверждением служит факт смущения, которое вызвала путинская Мюнхенская речь 2007 г. в среде западных официальных лиц, хотя она всего лишь резюмировала тезисы, которое уже долгое время циркулировали в Москве.

В-третьих, в экспертном плане необходимо дать прогноз, каким образом история отношений НАТО–Россия первых двух сроков президентства Путина может повлиять на их будущее при новом старом президенте.

Большая загадка амбивалентности

Через несколько дней после начала российско-грузинской войны 2008 г. Совет Россия–НАТО (СРН) прекратил свою работу, а конфронтационная риторика с обеих сторон достигла своего пика1. Отношения достигли своего исторического минимума спустя десять лет после Косовской войны. Дискурсы на Западе и в России были под влиянием образов врага и самовосприятия, которые вполне укладывались в логику холодной войны. Это ухудшение отношений находится в резком контрасте с нарративами общей идентичности и институционализированного партнерства, которые были определяющими для большей части президентства В. Путина. Уже в 2000 г. новоизбранный президент говорил о перспективах членства России в НАТО2. В особенности вследствие 11 сентября Москва и Альянс беспрецедентно сблизились. Когда в 2002 г. был создан Совет Россия–НАТО, британский министр иностранных дел Д. Стро заявил: «Не может быть большего изменения… Это последние почести, похороны холодной войны… Пятнадцать лет назад Россия была врагом, сегодня Россия становится

Глава Государственного Департамента Кондолиза Райс обвинила Росstrong>

сию в «параноидальных и агрессивных импульсах, которые были частью более ранней российской истории» // Время новостей, 19. 09. 08 http://www. vremya.

ru/2008/173/5/213033. html Vincent Pouliot (2007): Pacification without Collective Identification. RusVincent Pouliot (2007): Pacification without Collective Identification. Russia and the Transatlantic Security Community in the Post-Cold-War Era. In: Journal of Peace Research, Vol. 44, No. 5 p. 610.

нашим другом и союзником»1. При ближайшем рассмотрении отношения России и НАТО были очень турбулентны в первую декаду нового столетия, дисконтинуальность является характерной особенностью этих отношений. Как можно объяснить это непостоянство?

Сотрудничество и антагонизм в международных отношениях

Вопрос о предотвращении вооруженных конфликтов и установлении мира является центральным вызовом для политической науки, и обширная литература по исследованиям причин войн это доказывает.

Объяснение мирных изменений, напротив, привлекает явно меньше внимания.2 В представлении (нео)либеральных институционалистов государства создают через коммуникацию, международные организации, торговлю и другие взаимодействия сеть отношений, которая продуцирует в международной системе определенные гарантийные ожидания3.

Вследствие этого акторы международной системы способны, исходя из соображений максимизации выгод, использовать долгосрочные эффекты от сотрудничества. Институты делают возможным преодоление дилеммы безопасности, которая в реалистической трактовке предполагает, что государства, преследуя собственные интересы безопасности, в конце концов продуцируют политическую нестабильность.4 Нео(реалистский) подход встречает более серьезные трудности с тем, как встроить сотрудничество в свою теоретическую матрицу.

Основа этой теории состоит в интерпретации международной системы как анархичной и государств как постоянно борющихся за мощь и влияние. В этом гоббсовском «естественном состоянии» международная система является ареной войны всех против всех5. В итоге The Guardian, 15.05.2002 http://www.guardian.co.uk/world/2002/may/15/ russia. iantraynor2[Zugriff am 16. 12. 2012] Amitav Acharya (2001): Constructing a Security Community in Southeast Asia. ASEAN and the problem of regional order. Routledge, London/New York, p. 1 ff.

Robert Keohane (1989): International institutions and state power. Essays in International Relations theory. Westview Press, Boulder, p. 163.

Vgl. David Lake (2001): Beyond anarchy. The importance of security institutions. In: International Security, Vol. 26, No. 1, pp. 129-140.

Vgl. Kenneth Waltz (1979): Theory of International Politics. McGraw Hill, New York.

данное состояние анархии ведет к гонке вооружений и дилемме безопасности1. Однако (нео)реализм также способен объяснить сотрудничество, например, в форме альянсов. В то же время эти альянсы отражают лишь динамику распределения мощи в международной системе, в их основе нет измененной логики поведения.

Неореализм обязан своим влиянием во многом развитию холодной войны. Исходя из этого, кажется очевидной возможность описывать отношения между Россией и НАТО в данной перспективе. Но фокус настоящего исследования лежит в объяснении изменений, а в этом неореалистская перспектива имеет серьезные ограничения.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
Похожие работы:

«Федотов Александр Владленович МАРКЕТИНГОВЫЕ АСПЕКТЫ РАЗВИТИЯ РЫНКА ТЕЛЕКОММУНИКАЦИОННЫХ УСЛУГ МОНОГРАФИЯ Москва2012 УДК 339.13 ББК 65.262.6 Рецензент: к.т.н., доцент Третьяков М.В. А.В. Федотов МАРКЕТИНГОВЫЕ АСПЕКТЫ РАЗВИТИЯ РЫНКА ТЕЛЕКОММУНИКАЦИОННЫХ УСЛУГ. – М.: Издательство И...»

«УДК 94(54).035 : 94(54).04 ББК 63.3(5Инд)6-8 Ю76 Издание осуществлено при содействии Посольства Республики Индия в России Юрлов Ф.Н. Ю76 От восхода до заката. Династия Неру–Ганди. Книга первая. Мотилал и Джавахарлал Неру. – М.: Институт востоковедения РАН, 2015. – 520 с. ISBN 978...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Северный (Арктический) федеральный университет имени М.В. Ломоносова" Ю.Ф. Лук...»

«О.А.КУЗЬМИНА, Г.Ф.ПА НТЕЛЕЕВ, И.Ф. КУВШИНОВА, В.Н.ИСАЕНКО ГЕОЛОГИЯ И ПЕРСПЕКТИВЫ ГА30НЕФТЕН0СН0СТИ СЕВЕРНОЙ ТУРКМЕНИИ И ПРИЛЕЖАЩИХ РАЙОНОВ УЗБЕКИСТАНА СССР МИНИСТЕРСТВО ГАЗОВОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ СОЮЗНЫЙ ТРЕСТ РАЗВЕДОЧНО-БУРОВЫХ РАБОТ (трест Союзбургаз) ТРУДЫ ВЫПУСК 8 О....»

«Международный издательский центр "Этносоциум" Абдулатипов Р.Г. Михайлов В.А.Россия в XXI веке: общенациональный ответ на национальный вопрос Москва 2015 УДК 323/324 ББК 63.3(2)6-36 ISBN 978-5-904336-77-6 Рецензенты: доктор политических наук Рябова Е.Л. доктор философских наук Буянов В.С. Абдулатипов...»

«Оксюморон как категория поэтики (на материале русской поэзии XIX – первой трети ХХ веков) Монография Светлой памяти любимых моих дедушки и бабушки Глущенко Леонида Константиновича и Нины Саве...»

«А. С. Поршнева МИР ЭМИГРАЦИИ В НЕМЕЦКОМ ЭМИГРАНТСКОМ РОМАНЕ 1930–1970-Х ГОДОВ (Э. М. РЕМАРК, Л. ФЕЙХТВАНГЕР, К. МАНН) Монография Екатеринбург Издательство УМЦ УПИ УДК 830(091)1930/1970 ББК 83.3(4Гем)(1930–1970) П60 Н а у ч н ы й р е д а к т о р : О. Н. Турышева, д-р филол. наук, доцент кафедры зарубежной литературы Уральского федерального...»

«Федеральная таможенная служба России Государственное казенное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Российская таможенная академия" Владивостокский филиал Г.Е. Кувшинов Д.Б. Соловьёв Современные на...»

«ФГБОУ ВПО "Вологодская государственная молочнохозяйственная академия имени Н.В. Верещагина" (ВГМХА им. Н.В. Верещагина) Вологодская региональная лаборатория Северного научно-исследовательского института лесного хозяй...»

«МЕЖДУНАРОДНОЕ ФИЛОСОФСКО-КОСМОЛОГИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО Образ челОвека будущегО: Кого и Как воспитывать в подрастающих поколениях Том 3 УДК 37(477+(470+571))"20" ББК 74.200 О 232 Печатается по решению научного совета Международного философско-космологического общества Протокол № 3 от...»

«Центр проблемного анализа и государственноуправленческого проектирования В.И. Якунин, В.Э. Багдасарян, В.И. Куликов, С.С. Сулакшин Вариативность и цикличность глобального социального развития человечества Москва Научный эксперт УДК 316.42 ББК 60.03...»

«Шумаев В.А. УПРАВЛЕНИЕ ИННОВАЦИЯМИ: СОСТОЯНИЕ, ТЕОРИЯ, ПРАКТИКА МОНОГРАФИЯ Москва УДК 001.895:33 ББК 65.05 Ш96 Рецензенты: Новиков Д.Т. – д.э.н., проф., нач. отдела инновационной логистики Института исследования товародвижения и конъюнктуры товарн...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР МОСКОВСКОЕ ОБЩЕСТВО И С ПЫ ТАТЕЛЕЙ П Р И РО Д Ы Б.Т. ЯНИН ЮРСКИЕ И МЕЛОВЫЕ РУДИСТЫ (стратиграфическое и географическое распространение) Ответственный редактор академик В.В....»

«К.А. Малышенко СОБЫТИЙНЫЙ АНАЛИЗ ФОНДОВОГО РЫНКА Монография Том 2 Москва УДК 658.14/.17 ББК 65.261.9 М20 Малышенко, Константин Анатольевич. М20 Событийный анализ фондового рынка. Т. 2 : монография / К.А. Малышенко. — Москва : РУСАЙНС, 2017. — 176 с. ISBN 978-5...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ РФ МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ДИЗАЙНА И ТЕХНОЛОГИЙ С.Н. ГАВРОВ МОДЕРНИЗАЦИЯ РОССИИ: ПОСТИМПЕРСКИЙ ТРАНЗИТ МОНОГРАФИЯ МОСКВА МГУДТ УДК 321:323:329:82.091 Г 99 Рекомендовано Ученым советом МГУДТ Ответственный редактор – д.и.н., проф. М.Г. Котов...»

«Проект SWorld Агеева Н.М., Антонов В.Н., Калайда В.Т. и др. НАУКА И ИННОВАЦИИ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ: ТЕХНИКА И ТЕХНОЛОГИИ входит в РИНЦ SCIENCE INDEX присвоен DOI: 10.21893/978-617-7414-01-7-3 МОНОГРАФИЯ Книга 3 Одесса Куприенко СВ УДК 001.895 ББК 94 Н 34 Авторcкий коллектив: Агеева Н.М. (8.1), Антонов В.М....»

«Светлой памяти моих родителей Марии Ивановны и Сергея Дмитриевича посвящается В.С. Моисеев ПРИКЛАДНАЯ ТЕОРИЯ УПРАВЛЕНИЯ БЕСПИЛОТНЫМИ ЛЕТАТЕЛЬНЫМИ АППАРАТАМИ МОНОГРАФИЯ Казань УДК 629.7:629:195 ББК 39.56 М 74 Редактор серии: В.С. Моисеев – з...»

«РОЗДІЛ 1 ГЕНІЙ ТВОРЧОСТІ ТА ДОСВІД НАУКИ Раздел 1. Гений творчества и опыт науки Part 1. Creative genius and scientific experience УДК 782.1 : 78.072 Лариса Данько КОНЦЕПЦИЯ БОЛЬШОГО СТИЛЯ КЛАССИЧЕСКОЙ ОПЕРЫ В МОНОГРАФИЯХ Е. А. РУЧЬЕВСКОЙ В современном музыковедении выдающимся достижением последних лет являются три монографии...»

«ЦИ БАЙ-ШИ Е.В.Завадская Содержание От автора Бабочка Бредбери и цикада Ци Бай-ши Мастер, владеющий сходством и несходством Жизнь художника, рассказанная им самим Истоки и традиции Каллиграфия и печат...»

«МОСКОВСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Институт фундаментальных и прикладных исследований МЕЖДУНАРОДНАЯ АКАДЕМИЯ НАУК (IAS) Н. В. Захаров ШЕКСПИРИЗМ РУССКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ: ТЕЗАУРУСНЫЙ АНАЛИЗ Издательство Московского гуманитарного университета ББК 83.3 (4Вел) + 83 (2Рос=Рус1)...»








 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.