WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«Причины переменчивого отношения к Клаузевицу в России Имя Карла фон Клаузевица – «классического теоретика войны», по выражению ...»

-- [ Страница 1 ] --

ЖИЗНЬ И ТРУДЫ КЛАУЗЕВИЦА

Часть I.

Жизнь как движение к основному труду

Причины переменчивого отношения

к Клаузевицу в России

Имя Карла фон Клаузевица – «классического теоретика

войны», по выражению Г.Ротфельса, является мировым достоянием. Война 1914-1918 гг., подтвердив основные мысли немецкого военного философа, оживила внимание к нему, и военная

литература новейших дней вновь полна этим, казалось бы,

прочно забытым именем. Русской военной литературы такое оживление коснулось лишь отчасти. И вообще нужно сказать, что Клаузевицу у нас давно не везло. Если русская военная мысль бодро приветствовала в тридцатых и сороковых годах прошлого столетия основные устремления Клаузевица, то это продолжалось недолго. Тому были серьёзные основания, лежавшие как в личных сферах, так и в научных пониманиях. Основатель нашей академии Генерального штаба генерал Жомини был не только идейным, но и, можно сказать, личным врагом Клаузевица; и наложивши свою крепкую печать на первые шаги пробудившейся под влиянием Наполеона русской военной науки, Жомини прочно и надолго закрыл дверь для своего научного соперника. Леер, преемник стратегической концепции Жомини, хорошо усвоил это сектантское отношение к немецкому военному теоретику, и Клаузевиц оказался наглухо замолчанным… Академия Генерального штаба, а за ней и русская военная мысль пошли дорогой стратегической геометрии и непреложных правил. Это было столь упорное течение, что одиноким усилиям таких лиц, как Войде или даже Драгомиров, оказалось не по силам снять табу с творений немецкого теоретика.



Такое замалчивание, в связи с последующими результатами, а именно, единственным и лишённым научности переводом главного труда Клаузевица «О войне», отсутствием даже какихлибо обстоятельных биографических данных о нём, бледностью вообще литературы, ему посвящённой, и побудило остановиться на переводе классического труда Клаузевица, снабдив его примечаниями. Эти же соображения заставляют в предисловии остановиться на биографии Клаузевица, на его других трудах и вообще поставить основной его труд в рамки его эпохи и научной преемственности. Переведённый труд без соответствующих подпорок, т.е. без предисловия и подстрочных примечаний, был бы слишком труден не только для усвоения, но в иных местах даже для понимания. Об этом подробнее мы остановимся при оценке труда ниже.

Чтобы показать, насколько в знакомстве с Клаузевицем мы отстали от военной Европы, укажем хотя бы на отношение к нему со стороны военных кругов Франции. Не считая многочисленных специальных трудов о Клаузевице вроде труда Рока (Roques), Камона, Гильберта и т.д., французы имеют два полных перевода главного труда, сделанные Нейенсом (Neuens) и Ватри, и переводы всех его исторических трудов, правда, относящиеся большeю частью уже к началу нашего столетия. Французы идут дальше. Они, например, немедленно же перевели небольшой труд Клаузевица «Принципы войны» (или «Ученье о войне») вместе с теми примечаниями, которыми снабдил свой перевод М.И. Драгомиров 1.

Словом, французы отдают себе полный отчёт и в мировой роли Клаузевица, и в его роли «бессмертного великого учителя»

немцев, как его называл генерал Блюме.

Предлагая читателю краткую биографию Клаузевица, мы имеем в виду не изображение его личных переживаний, а главным образом картину его переживаний идейных, ту сумму передуманных и пережитых военно-политических воззрений, сомнений и догадок, которые послужили этапом к его бессмертному творению «О войне», и без чего последнее едва ли было бы понятно. При этом нужно оговорить, что жизнь и деятельность Клаузевица ещё не нашли своего историка. В то время как другие герои освободительных войн Пруссии, как, например, Шарнгорст, Гнейзенау, Бойен и другие имеют своих биографов, как Леман2, Перц, Дельбрюк 3, Мейнеке 4 и т.д., Клаузевиц ещё не обрёл исчерпывающего и строго научного толкователя.

Единственно полной до последних дней биографией является У англичан было знакомство с Клаузевицем, вероятно, не лучше нашего. По-видимому, первый его перевод (Clausewitz. On War) появился лишь в 1909 году, хотя недостатка в отдельных статьях и докладах (например, Chesney, в Лондоне в 70-х годах), вероятно, не было. Основную формулу Клаузевица о войне, как продолжении политики, англичане хорошо знают!

M. Lehmann. Scharnhorst. 2 Bde. Leipzig, 1886.

Pertz – Delbrck. Leben des Feldmarschalls Grafen v. Gneisenau. 5 Bde. Berlin, 1864–80 или, считающийся классическим, труд: H. Delbrck. Das Leben des Feldmarschalls v. Gneisenau. 2 Bde. 3. Aufl., Berlin, 1908.

Fr. Meinecke. Das Leben des Generalfeldmarschalls Hermann v. Boyen. 2 Bde. Stuttgart, 1896 und 1899.

труд Шварца 5, но, как давно критика совершенно справедливо подчёркивала, работа эта, располагая богатым материалом, хотя и неудачно распланированным, в своих подробностях полна ошибок, торопливых обобщений и вообще научно несолидна.

Отнюдь не ставя себе задачи специального исследования жизнедеятельности Клаузевица, мы нашли возможным ограничиться для наших биографических набросков трудом француза Рока 6, как новейшего среди других, научно вполне приличного и отличающегося выразительной ясностью изложения. Где это было нужно, нами вносились дополнения или поправки по ещё более свежему труду Ганса Ротфельса 7, пытавшемуся установить прошлое и связь идейных переживаний Клаузевица с его капитальным трудом. Книга Ротфельса задаётся очень интересной темой и вскрывает очень крупный материал, но, принадлежа, по-видимому, ещё молодому перу, страдает неясностью изложения и не всегда даже его последовательностью. В некоторых случаях нам помогла книга Камона 8, идейного противника Клаузевица, но ею пришлось пользоваться только в очень немногих [случаях], так как книга написана недостаточно тщательно и порою страдает просто фактическими пробелами.

Детство и юность военного философа 1 июня 1780 г. Карл фон Клаузевиц родился в Бурге, близ Магдебурга, 1-го июня 1780 г. 9 Семья Клаузевицев, учёноSchwartz. Leben des Generals Carl v. Clausewitz und der Frau Marie v. Clausewitz. 2 Bde. Berlin, 1878.

P. Roques. Le gnral de Clausewitz. Sa vie et sa theorie de la guerre. Paris–Nancy, 1912.

Hans Rothfels. Carl von Clausewitz. Politik und Krieg. Eine ideеngeschichtliche Studie. Berlin, 1920.

Colonel Camon. Clausewitz. Paris, 1911.

Дата рождения Клаузевица, как свидетельствуют документы, – 1 июля 1780 г. А.Е.Снесарев и ряд других исследователей пользовались неверными данными. [Прим. ред.] буржуазная по преимуществу, особенно много насчитывала в своём составе духовных [лиц] и профессоров, свои корни имела в Силезии и была лютеранской. Отец Клаузевица первый отбился от традиционной дороги своих предков и сделался военным, побуждаемый к этому, по-видимому, своей матерью, которая, овдовев, вышла замуж за прусского майора. Отец военного философа был офицером армии Фридриха Великого, но из-за тяжёлого ранения должен был скоро покинуть свою военную дорогу. Вышедши в отставку в чине лейтенанта, он занял скромную роль акцизного чиновника в Бурге10.

Однако в отце, нужно думать, уцелела прочная любовь к бывшему боевому ремеслу, и скромный мирный чиновник повёл своих сыновей по военной дороге; среди них Карл был самый младший. Дворянскую приставку к фамилии (von) пришлось офицеру фридриховской армии снова выкопать на свет из архива семейных традиций, базировавших её на дворянском происхождении из Верхней Силезии; но это фамильное украшение мало гармонировало со скромным антуражем жизни акцизного чиновника, да и потом, как шутил Клаузевиц в одном из писем к своей невесте11, ему приходилось быть начеку для защиты со шпагой в руках правомочности фамильного предиката.

Итак, длинное поколение предков, занимавшихся повышенной умственной работой, отец – рано вышедший в отставку Камон, введённый, по-видимому, в заблуждение Рюстовым, ошибочно считает отца Клаузевица протестантским пастором.

Письмо Карла к невесте от 13 декабря 1806 г.

офицер, шаткое в основе дворянское происхождение и отсутствие корней поземельной собственности, – такова была генеалогическая платформа для будущего военного мыслителя. Она дала ему поколениями тренированные мозги, зачатки честолюбия и потребность своими силами пробивать себе дорогу, но не дала ему естественной традиционной связи с прусским дворянством, чем сняла с него оковы прусского юнкерства и наметила в нём будущего гражданина Германии.





1792 г. Карл сначала был отдан в первоначальную школу в Бурге, но уже на двенадцатом году (в 1792 г.) он поступил в полк принца Фердинанда, в Потсдаме, в звании юнкера. Два старших брата Карла уже служили в прусской армии. Разрыв с семьёй и первые месяцы в Потсдаме, где он постоянно себя чувствовал «чужим и одиноким», больно отозвались на переживаниях мальчика, как Клаузевиц вспоминал об этом много лет спустя; и каковые переживания он считал началом того духовного раздвоения и «пессимизма» («sehnwermtigen Empfindungen»), которые так были свойственны его душевному складу. Но исхода не было: военная карьера представляла хотя бы отдалённую возможность создать себе прочную родину и положение в мире. Взрыв революционной войны, казалось, открывал для таких надежд самый широкий простор. Маленький Клаузевиц принимал участие в рейнских походах 1793 и 1794 гг. Когда полк проходил какую-либо деревню, крестьяне не без удивления видели в рядах солдат хрупкого мальчугана, гнущегося под тяжестью своего знамени. Вместе с полком Карл участвовал при осаде Майнца, и когда последний, объятый пламенем, пал, то среди «ура!» прусской армии звенел и детский голос молодого победителя, как он рассказывал потом в одном из своих писем 12.

Молодое тело не было на высоте военных тягот 13, но мысли парили высоко. «Моё вступление в мир, – вспоминал потом Клаузевиц, – произошло на театре великих событий, где решались судьбы народов; мой первый взор пал не на храм, где домашняя уютность празднует своё скромное счастье, а на триумфальную арку со вступающим в неё победителем, пылающее чело которого охлаждает свежий лавровый венок» 14. Несомненно, обольстительные картины боевой славы оставили на ребёнке неизгладимый след, и им в значительной мере придётся приписать то страстное увлечение военным делом и тот возвышенный взгляд на войну вообще, которыми затем были отмечены думы и акты Клаузевица.

1795 г. В 1795 году была прервана боевая карьера мальчика, и судьба забросила его вместе с полком в Вестфалию, где Клаузевиц, теперь прапорщик (Fhnrich), прожил в уединении несколько месяцев в доме крестьянина. Переход от шума войны к тихим, монотонным дням деревенской жизни был резок и «впервые» заставил Карла «бросить духовный взор на своё внутреннее я». Здесь опять мы сталкиваемся с проявлением психологической раздвоенности, разлада между миром идей и Письмо от 28 января 1807 г. Выноски сделаны по указанным трём источникам, более всего по Року.

Проверить их точность при имеющемся в Москве скромном материале по Клаузевицу удалось лишь в ограниченном числе случаев.

Из трёх мальчиков, участвовавших с полком в походе, два умерли, «думали, что и третий скоро последует за своими товарищами».

Письмо к Марии (своей невесте) от 9 апреля 1807 г. Schwartz. I, стр. 266.

пониманий и фактическими возможностями, даже умением их реализовать, что так было свойственно природе Клаузевица и дало своё отражение на его творениях. Только в одной области духовного творчества, говорит Ротфельс, а именно в сфере создания теории войны, Клаузевицу удалось достигнуть желанного примирения идеи и реальности, самодовлеющего мышления и военно-политической энергии.

Война, заняв ум, воображение и физику мальчика, естественно, не дала ему досуга, чтобы пополнить свои, видимо, довольно скудные знания, и мы видим, как Карл старается получить из Оснабрюка книги, которыми он и заполнил часы своего деревенского досуга. Что это были за книги, и что интересовало 15-летнего мальчика, мы не знаем, но в данном случае важно констатировать эту рано пробудившуюся потребность саморазвития, намекавшую на пытливость ума и на незаурядные данные природы.

1795-1801 гг. После Базельского мира полк перешёл на квартиры в Н.Руппин, небольшой провинциальный городок, отмеченный печатью исключительной скуки; в нём Клаузевиц прожил шесть лет. Внешняя обстановка жизни была монотонна и невзрачна, окружавшее Карла офицерство15, по своему умственному кругозору, характеру и образу жизни, не представляло для него ничего ни поучительного, ни привлекательного. Молодой Клаузевиц не впервые почувствовал себя одиноким, должен был замкнуться в себе, переживая, как никогда, всю резкость контраста между внутренними запросами жаждущей размаха Об умственном уровне прусского офицерства до Йены и о полковых библиотеках см.: Apel. Der Werdegang des preussischen Offizierkorps bis 1806. Oldenburg, 1911, стр. 48–51.

натуры и беспросветным положением бедного выброшенного на заурядную мирную стезю субалтерного офицера. Канва духовного разлада сплеталась всё плотнее и плотнее.

Приходится сильно пожалеть, что об этих шести годах жизни Клаузевица мы так мало знаем. Трудно допустить, чтобы он мог эти года, при монотонности провинциальной жизни, бедности её духовных интересов, скудности книжного материала, той или иной служебной занятости использовать для расширения своего кругозора или для накопления знаний – они были, как увидим ниже, более, чем скромны – но мы смеем догадываться, что шесть лет Н.Руппинской жизни не прошли даром для создания настроений, для наброска первых вех будущего миросозерцания, для отточки характера. Судя по заметкам, воспоминаниям в письмах и другим данным, Клаузевиц в эти годы преимущественно занимался математикой, французским языком и военными науками, – последними, вероятно, в объёме содержания полковой библиотеки.

Что Клаузевицу действительно недоставало в этой обстановке, это культурного общения людей, возможности учиться «на слух» путём беседы и подражания. Он, однако, строил свои корабли и одиноко искал им дорогу на безбрежном море своей нервной жизни. Командир полка полковник Кшаммер (Cschammer) был незаурядный человек 16 и не чужд был стремлений, выделяющихся над уровнем убогой обстановки, но В Н.Руппине, наряду с технической школой для солдатских детей, он основал «Военно-научное образовательное учреждение для будущих офицеров» (Militrisch–wissenschaftliche Bildungsanstalt fr knftige Offiziere).

Клаузевиц уже перерос добрые педагогические устремления своего начальника.

Тем большее впечатление произвёл на молодого офицера другой шеф Н.Руппинского полка. Воспоминания о Фридрихе были ещё очень живы в армии, и Клаузевиц должен был подойти к изучению дел и дум его не по одному лишь побуждению изучать военное дело, но и благодаря ещё слишком свежим преданиям и рассказам о великом короле. Несомненно, духовный облик крупнейшего полководца, его своеобразное миросозерцание, полная превратностей жизнь, бурная активность, минуты духовной прострации, над которыми, в конце концов, всегда господствовало ничем не укротимое мужество, корольработник и король, готовый «погибнуть с честью…» Этот причудливо сложный и вдохновенно-высокий облик полководца и политика оставил неизгладимый след на душе Клаузевица; глубокое увлечение королём и постоянное к нему внимание имели своим источником, несомненно, эти молодые годы в Н.Руппине 17.

Клаузевиц прекрасно знал Фридриха, глубоко понимал его стратегию (чего, например, нельзя было бы сказать по отношению к стратегии Наполеона), и все страницы его трудов, а также и главного – полны иллюстрациями из боевой карьеры старого Фрица. Подчеркнуть это преклонение для нас важно потому, Начало занятий по Фридриху и объём прочитанных трудов установить нельзя, но несомненно раннее знакомство с «Общими принципами войны» («Generalprinzipia vom Kriege») в издании Шарнгорста (Der Unterricht des Knigs von Preuen an die Generale Seiner Armee. Hannover, 1794), которые пользовались большим распространением в армии и имелись, конечно, во всякой полковой библиотеке. Также рано Клаузевиц познакомился с историей Семилетней войны Темпельгофа.

что многое в главном труде Клаузевица может быть сведено к этому преклонению и многие из наиболее ярких мыслей труда «О войне» – увлечение обороной, двойственность стратегии, техника некоторых действий и т.д. – развиты по Фридриху и на нём же обдоказаны… Первый ученик Академии и Шарнгорста Осень 1801 г. Большим событием в жизни Клаузевица, существенно обусловившим его дальнейшие шаги и жизнедеятельность, явилось его поступление осенью 1801 года на курсы Берлинской Военной школы18. Здесь Клаузевицу на первых же порах пришлось убедиться, что его подготовка далеко не отвечает предъявленным школой требованиям; это было для него тяжёлым ударом. К тому же и материально он находился довольно в тяжёлом положении 19.

От этих годов мы имеем интересный портрет молодого академика в воспоминаниях наблюдательной Элизы фон Бернсторфф 20. Она жалуется на ту осмотрительность в политических Фридрих II инструкцией 11 мая 1763 г. основал зимние школы для офицеров в Берлине, Бреславле, Кёнигсберге, Магдебурге и Везеле. Школа в Берлине, носившая название Institut fr die Jungen Offiziere der Berliner Inspection [Институт для молодых офицеров Берлинской инспекции – (нем).

Прим. ред.], являлась наиболее важной и существовала ещё в царствование Фридриха–Вильгельма III.

Директором его [института] был генерал Гейзау (Geusau), после которого с 5 сентября 1801 года директором был назначен Шарнгорст. В 1801 и 1802 гг. Шарнгорст читал артиллерию, а в 1803 г., одновременно с полковником Пфулем, стратегию. Этот курс слушал Клаузевиц. В 1804 г. Шарнгорст предложил королю преобразовать Берлинский институт в Военную Академию. Преобразование совершилось, и Шарнгорст был назначен её директором. После Йенской катастрофы эта академия исчезла, но была восстановлена в 1810 году и включила в себя также Артиллерийскую Академию (существовавшую с 1791 года), Инженерную Академию (с 1788 года) и Дворянскую Военную Академию (с 1765 года). Эта составная Академия получила наименование Общей Военной школы (Allgemeinе Kriegsschule) и по мысли Шарнгорста имела в виду дать высшим офицерам единое образование и единый дух. В том же 1810 году Клаузевиц был назначен профессором этой школы.

Чтобы повысить своё содержание, ему приходилось выполнять за товарищей караульную службу:

«довольно глупое буржуазное существование», как говорил он потом (Schwartz. I, стр. 283).

Elise von Bernstorff. Еin Bild aus der Zeit von 1789–1835. Berlin, 1896. II, стр. 102.

вопросах, какую упорно проявлял Клаузевиц, а особенно на ту большую сдержанность, которую он хранил по отношению к своему личному прошлому; всякий намёк на перенесённые им невзгоды, казалось, обижал его; гордость не позволяла ему рассказывать о тех ударах судьбы, против которой боролась его юность.

Этим внешним наброском подруга Клаузевица затрагивает важнейшую биографическую проблему, связанную с его именем и включающую в себя его своеобразный жизненный стиль, его недохват до тех притязаний, которые так были сильны в нём, неоправдание надежд, возлагавшихся на него друзьями и ещё сегодня питаемых его исследователями: исключительно богато одарённый, одушевлённый пылкой тяготой к деятельности, Клаузевиц в эпоху наибольшего простора для всякой одарённой индивидуальности в сфере военно-политической принуждён был всегда довольствоваться местами второстепенного порядка.

Отбросив некоторое влияние случая, придётся все-таки сказать, что Клаузевицу было отказано в гармонии между желанием и выполнением, между стремлением и результатом.

Труд Клаузевица, сделавший эпоху, был создан в строгом уединении, только супруга и немногие из друзей были посвящены в эту работу, только после смерти творца они отпечатали его произведение, – и ещё вопрос, решился ли бы на это сам автор, если бы внешне оно даже гораздо дальше подвинулось бы вперёд. Но Ротфельс такую сдержанность далеко не склонен отождествлять со слишком впечатлительной скромностью, которая совсем была не свойственна Клаузевицу. Иначе определяли военного мыслителя его политические и личные враги. Министр Шён (Schn) находил в нём достаточную дозу наглости (gеhrige Portion Arroganz), а Фридрих Дельбрюк 21 кратко отмечал, что «Клаузевиц – самомнящий о себе субъект». Конечно, это только внешность, только симптом. Суровая борьба в юные годы наложила на всё его существо печать робости, развила в Клаузевице тенденцию глубоко прятать в себе лучшее своих дум и переживаний и хранить таковое от прикосновений вражеского мира. Холодное обороняющееся выражение глаз Клаузевица, презрительная складка вокруг его плотно стиснутых губ говорят об этой мягкости и обидчивости. Среди его выписок рано находят фразу Mallet du Pan’a 22 : «…il faut aprs avoir pay sa dette la societ, cacher sa vie et surtout n’avoir pas la prtention de se faire couter» 23.

Короче говоря, и в стенах академии мы улавливаем ту же замкнутость, раздражаемость, щепетильность и всё покрывающий пессимизм, который наблюдали раньше. Этот пессимизм, проникавший всё его существо, уменьшал несокрушимую энергию его деятельности, лишал возможности внешними успехами выровнять недочёты прочного жизненного базиса.

Воспитатель братьев: будущего короля Фридриха Вильгельма IV и будущего императора и короля Вильгельма I.

Mallet du Pan. Considrations sur la nature, de la Rvolution de France et sur les causes qui en prolongent la dure. Londres, 1793. Avant-Propos. p. V [«Размышления о природе французской революции и причинах её продолжения» – (франц). Прим. ред.].

Мале дю Пана: «… он поблек, уплатив свой долг обществу, скрывает свою жизнь и, главное, не имеет притязаний на то, чтобы к нему прислушивались».– (франц). [Прим. ред.] Но в этом отрицательном результате жизненных переживаний, подрывавшем активность и размах деятельности, была и своя положительная сторона. Связь между внешним неуспехом и духовной деятельностью несомненна. Только полная обособленность (давшая даже повод 24 считать Клаузевица тайным пьяницей), скромность жизни, отсюда простор для работы и творчества, сделали возможной концепцию его великого произведения. Оно могло быть выношено лишь в одинокой тиши больших трудовых переживаний.

Указанное выше противоречие в природе Клаузевица дало повод Гансу Дельбрюку создать интересную гипотезу относительно того же раздвоения, но перенеся его на военную стезю деятельности25. Историк указывает, что духовная сторона, на которой покоится всё величие Клаузевица как военного писателя: логическая сила мышления, глубоко проникающая острота диалектического разумения стоит в явном противоречии с атрибутами, свойственными и необходимыми великому полководцу.

Недоступность духа тяжести неопределённостей и гнёту ответственности, чувство несокрушимой веры в счастье едва ли совместимы с ясностью ума, перебирающего все возможности и взвешивающего все последствия. Эти соображения могут пояснить, что не было простой случайностью то обстоятельство, что великий военный теоретик на ниве практической деятельности как полководец и приблизительно не мог проявить соразмерной «Was sich die Offiziere im Bureau erzhlen». Mitteilunden eines alten Registrators. [«О том, что офицеры рассказывают в канцелярии». Сообщения старого регистратора – (нем). Прим. ред.]. Berlin, 1853, стр.

36.

Historische und politische Aufstze. 2. Aufl. Berlin, 1907, стр. 217 и следующие. Дельбрюк является большим знатоком Клаузевица, и его ярким почитателем, и его упорным толкователем.

с теоретическими данными деятельности, он скорее упадал до слепоты разумения обстановки, чтобы не сказать, до малодушия.

Этим ещё, конечно, не выносится окончательный приговор раздвоенной природе Клаузевица, и от него не отбирается окончательно патент на единство её: могли быть неудачи жизни, могли быть случайности. И Фридрих переживал тяжкие минуты раздвоения, и ему свойственна была особенность проанализировать все стороны и изгибы обстановки. «Он жил, – как говорит Дильтей, – во властном сознании всех возможностей мысли… Его уму было всегда ясно право разных факторов дела, но над деспотическим скептицизмом, отсюда вытекающим, он господствовал силой героического чувства жизни, которое в нём бушевало» 26.

И Наполеону были не чужды минуты великих колебаний и потребность самого всестороннего анализа 27.

Что касается двух годов пребывания в Академии, то внешний успех его был огромный: из слабо подготовленного, догоняющего с усилиями своих товарищей слушателя Клаузевиц к концу курса становится во главе всех и отмечается Шарнгорстом как первый ученик. По меньшей мере, это значило, что Клаузевиц очень серьёзно овладел тем теоретическим военным багажом, которым располагала Берлинская академия; это за 4–5 лет до Йенского экзамена, может быть, и не представляло соDilthey. Die deutsche Aufklrung im Staate und in der Akademie des Friedrichs des Groen. Deutsche Rundschau 20. Jahrhund. H. 7, S. 54.

Известна его фраза: «Quand je fais un plan militaire il n’y a pas d’homme plus pusillanime, que moi. Je me grossis tous les dangers et tous les maux possibles dans les circonstances» [«Когда я планирую военные действия, нет человека более обуреваемого сомнениями, чем я. Я преувеличиваю все опасности и беды, возможные в данных обстоятельствах» – (франц). Прим. ред.].

бою чего-либо солидного, но конечно могло уширить, углубить и толкнуть вперёд дремавшие дарования и знания Клаузевица.

Не менее важно было и то обстоятельство, что Клаузевиц вышел из тюрьмы своего прежнего одиночества, он нашёл людей

– образованных и передовых, – которые подали ему руку духовной помощи и помогли разобраться во внутренних противоречиях. Одним из таких людей был, прежде всего, Шарнгорст, который очень скоро понял исключительное дарование своего ученика. Это участие и помощь людей Клаузевиц постиг с полной ясностью и признательностью.

«Когда в 1801 году я прибыл в Берлин 28 и увидел, что уважаемые (geachtete) люди 29 не находили слишком ничтожным протянуть мне руку, тогда уклон (Tendenz) моей жизни сразу совпал в единодушии с моими действиями и надеждами. С тех пор я постоянно старался выработать разумный, крупный и практический взгляд на жизнь и на отношения в этом мире. Я сравнял самого себя с моим состоянием (Stand), моё состояние сблизил с великими политическими событиями, которые правят миром, и через это научился определять, куда мне идти».

В годы своего обучения Клаузевиц не мог себе придумать лучшего образца, как Шарнгорст. Начать с того, что последнему в юности также много пришлось перенести всякого рода унижений и испытаний, горечи трудного движения к свету и обиды вынужденного бездействия. Но ясный и уравновешенный, притом неторопливый и последовательный ум Шарнгорста Письмо к Марии, 3 июля 1807 г. Schwartz. I, стр. 282.

Что между ними, прежде всего, подразумевался Шарнгорст, показывает, между прочим, письмо от 9 апреля 1807 г. Schwartz. I, S. 266.

переборол невзгоды и испытания жизни, и крупный военный реформатор являл собою облик человека, в котором сказывалось гармоничное созвучие между внутренним миром переживаний и внешним проявлением деятельности.

Клаузевиц, несмотря на свою замкнутость, щепетильность и обидчивость, радостно и искренно отдался влиянию первой крупной личности, пересекшей дорогу его жизни. Тот дивный памятник, который воздвиг Клаузевиц своему учителю блестящей его характеристикой 30, является данной большой биографической важности. Характеристика намекала не только на тесные личные отношения, она говорила о больших идейных сближениях, даже об идеале человека и деятеля, как он представлялся уму Клаузевица.

Непосредственное влияние Шарнгорста было очень крупно. Его поддержка молодого офицера помогла преобороть внешние затруднения и восполнить пробелы неправильного и случайно слагавшегося образования. «Отец и друг моей души»,

– так красиво и тепло называл он потом Шарнгорста31. Преподавание последним тактики, службы Генерального штаба, но, главным образом, «той части военного искусства, о которой до того времени мало говорилось в книгах или с кафедры», «войны в собственном смысле слова», 32 создавало тот базис научного исследования, в который Клаузевицу пришлось потом специально углубиться. Вся его дальнейшая научная работа шла под «ber das Leben und den Charakter von Scharnhorst». Aus dem Nachlasse des Generаls Clausewitz. Historisch-politische Zeitschrift. Herausgegeben von Ranke. I. Hamburg, 1832, стр. 175 и след.

Из писем к невесте 28 января 1807 г. Schwartz. I, стр. 242.

«ber das Leben und den Charakter von Scharnhorst», стр. 177.

импульсом наставлений и указаний Шарнгорста, под его никогда не угасавшим влиянием. Манера Шарнгорста трактовать военные проблемы оставалась для Клаузевица образцом научной работы и тогда, когда он давно обошёл учителя в размахе и глубине мыслей.

Представляло бы большой научный интерес установить связь между теорией войны Шарнгорста и великим трудом Клаузевица, чтобы определить степень научного влияния первого и степень заимствования идей вторым, но это завело бы нас за рамки намеченного объёма, да и поставило бы в большое затруднение. Мы имеем лишь учение Шарнгорста о малой войне и знакомы с некоторыми его основными взглядами, как он их излагал устно и как их с грехом пополам можно теперь реконструировать. К тому же рост теоретических идей Шарнгорста, всегда нарушаемый большой практической деятельностью, не дошёл до своей грани, а положить последний камень помешала ему ранняя смерть 33.

Но для нас достаточно установить две стороны военного дарования Шарнгорста, которые должны были оказать большое влияние на Клаузевица или, по крайней мере, дать сильный толчок его мыслям. Шарнгорст, будучи на много лет старше Клаузевица, естественно, должен был оказаться под сильным влиянием Фридриха и, вообще, геометрической стратегии XVIII века, но, тем не менее, он, здравомыслящий по натуре и поднятый с низов народа, умел идти в уровень с веком, постепенно, но прочно усваивая эволюцию своего бурного времени. В 1801 Умер в 1813 г. Среди кризисов 1812 г. Шарнгорст обдумывал план разработки теоретического труда (Lehmann. II, S. 456).

году он ещё стоит на сложных, виртуозных методах, ценит формальную сторону дела, стыдливо оговариваясь о необходимости считаться с моральными влияниями 34, но в 1807 году, после урока Йенской катастрофы, как глава «военной реорганизационной комиссии» Шарнгорст ставит задачей её «разрушение старых форм, освобождение от оков предрассудков и т.д.». Этот прогрессивно-реформаторский уклон мыслей Шарнгорста был лучшим фонарём для будущего великого теоретика войны.

Затем, Шарнгорст стоял на здравой точке зрения взаимодействия между теорией войны и войной как практическим делом на полях сражений; теория войны, по его мысли, являясь чистой наукой, носит сама в себе свою награду и цель, но её собственный нерв и смысл – в её воздействиях на боевом поле не только как указателя со стороны холодных раздумий мирного времени, но и как результата глубоких дум над боевым прошлым. На страницах «О войне» мы не один раз найдём повторенными эти мысли учителя, отражённые и углублённые блеском крупного дарования ученика.

Но Шарнгорст оказывал влияние не в одной лишь чисто военной сфере. Не углубляя этой темы, укажем, что военный реформатор сам прошёл путь от общенемецкого патриотизма – широкого и шатающегося – к более узкому, но вместе и яркому патриотизму прусскому. Для Клаузевица, с его слабыми прусскими корнями, эта определённость политического устремления имела большое воспитательное значение. В этом отношении «… im Kriege sei man gezwungen auch auf die moralische Wirkung, auf die Meinung, ja sogar auf die Vorurteile Rcksicht zu nehmen» [«…война может принуждать считаться с моральным влиянием и с мнениями и даже обращать внимание на предрассудки» – (нем). Прим. ред.]. Lehmann. Scharnhorst. I, S. 300.

Шарнгорст занимает место рядом с Фридрихом Великим в галерее вдохновителей и идеалов Клаузевица.

«Так богато и разносторонне, – говорит Ротфельс, – протекало воздействие жизни сына нижнесаксонского крестьянина на развитие прусского дворянина, более молодого почти на целое поколение».

Из других преподавателей Академии имеет смысл назвать разве Кизеветтера, ученика и популяризатора Канта. Он преподавал молодым офицерам математику и основы кантовской философии 35.

Критику давно интересовал вопрос, в какой степени оказал влияние на Клаузевица Кёнигсбергский философ как в годы его учения, так и в последующие годы его научных работ.

Нетрудно предположить, что для Клаузевица, в начале едва справляющегося с курсом Академии, самостоятельное ознакомление с трудностями критической системы Канта было не под силу, да и о последующем его изучении нет каких-либо указаний. Отсюда остаётся одно предположение, что Клаузевиц ознакомился с Кантом в той скромной и расплывчатой форме, в которой Кизеветтер преподносил слушателям философа в своих книгах и лекциях. То есть Клаузевиц усвоил себе лишь основы философской системы, неразрывно связанные потом с ходом его идей, создал себе в этих основах средство духовной дисциплины, скрепу для силы логического мышления, склонность к Какой раздел её изучал Клаузевиц, установить трудно. Из других источников мы узнаем, что в 1800 году Кизеветтер читал логику и антропологию, в 1801 году – мораль, в 1802 году – эстетику.

отвлечённым восприятиям. Но это не было близкое проникновение в миропонимание Канта и распространение такового на области специального исследования.

Отсюда трудно согласиться с теми 36, которые склонны были в отдельных местах книги «О войне» видеть непосредственное влияние трудов Канта, особенно «Критики чистого разума». Конечно, вопросы познавания, оценка исторического материала, постановка военно-теоретических проблем, сама строгость умозаключений как будто сближают Клаузевица с Кантом, но в данном случае пред нами скорее совпадение идей и навыков – отражение философской эпохи и её широких влияний.

Чтобы не возвращаться потом к теме о философских связях Клаузевица, скажем об его отношении к Гегелю. Существовало, да и теперь держится мнение, что немецкий философ оказал на Клаузевица большое влияние и, в частности, внушил ему диалектический метод. Например, Камон утверждал, что Гегель, по-видимому, оказал особенное влияние на миропонимание Клаузевица 37, и что последний, перестав быть «наблюдателем», увлёкся идеологическими постройками, непосредственно внушёнными ему Гегелем. Ещё дальше пошёл Крейзингер, утверждавший, что без Гегеля Клаузевиц никогда не сумел бы так прекрасно развить свою доктрину 38. Все эти мнения надо признать ошибочными или, по крайней мере, не обдоказанными.

Например, Коген (Cohen). Его труд «Von Kants Einflu auf die deutsche Kultur» (Marburger Universittsrede). Berlin, 1883, стр. 31 и след.

«...semble avoir en tout particulirement action sur l’esprit de Clausewitz». Cаmon, p. 9 [«…повидимому, имеет совершенно особое воздействие на ум Клаузевица» – (франц). Прим. ред.].

P. Creuzinger. Hegels Einflu auf Clausewitz. Berlin, 1911, стр. 117.

Клаузевиц никогда и нигде не называет Гегеля, едва ли когда изучал его систему, и в его философской терминологии нет ничего, что говорило бы о Гегеле. Затем, крайне сомнительно, чтобы Клаузевиц был знаком с гегелизмом до появления Гегеля в Берлине в 1818 году 39, но к этому году идеи Клаузевица и его миропонимание не только надо признать уже прочно установившимися, но они уже были неоднократно и во многих частях освещены им в печати. И влиять на него Гегелю, да ещё «глубоко», было уже поздно.

Оставляя в стороне Камона, который говорит о влиянии Гегеля мимоходом и вправе не иметь особого знакомства с немецким философом, подполковника Крейзингера также придётся упрекнуть в слабом знакомстве с Гегелем. По утверждению Рока 40, Крейзингер о диалектике Гегеля имеет самое поверхностное представление, никогда не читал Гегеля 41. Таковы авторитеты, говорящие о влиянии Гегеля на Клаузевица. Правда, эти мыслители напрашиваются невольно на сравнение, и им, несомненно, принадлежит что-то общее: та же, например, удивительная смесь отвлечённости и реализма, та же способность сближать и взаимно контролировать эти разные сферы, те же общие наставники, как, например, Кант, Монтескье и Макиавелли.

Наконец, касаясь того же вопроса о влиянии Академии на развитие и склад мыслей Клаузевица, мы вправе задаться воГегель был на 10 лет старше Клаузевица, родился в Штутгарде в 1770 году, читал лекции в Йене, Нюрембурге [Нюрнберге] и с 1818 года в Берлине до смерти, последовавшей в 1831 году 14 ноября от холеры. Клаузевиц умер два дня спустя от холеры же.

Roques, p. III Ротфельс замечает, по поводу труда Крейзингера, что книга не содержит того, что обещает её название, и основная идея остаётся совершенно недоказанной. Rothfels, 24.

просом, какие книги и какого содержания, вне прямых учебников и пособий, интересовали его в это время. Но на это нет ответа в биографическом материале. Нужно думать, что тот крупный материал, следы которого улавливают потом после Академии, был отчасти уже проштудирован в её ещё стенах.

1803 г. В 1803 году Клаузевиц, по рекомендации Шарнгорста, был назначен адъютантом к принцу Августу, двоюродному брату короля 42.

Это дало ему доступ в привилегированный круг Берлинского двора и доставило ему крупную возможность расширить свое знание мира и людей. Нельзя оспаривать, что для Клаузевица, изучавшего политику как руководящую предпосылку войны, было важно вплотную подойти к тем сферам, где в старые дни скрывалось много пружин и винтиков внутренней и внешней политики. Его последующие характеристики как генералов, так в особенности государственных мужей дойенской Пруссии своей меткостью, яркостью и сарказмом обязаны этому знакомству со двором.

Мария фон Брюль Здесь же он впервые познакомился со своей будущей супругой Марией фон Брюль (Brhl). На этой женщине нам придётся несколько остановиться не только из-за чувства благодарности к её научному подвигу собрания и первого опубликования бессмертного труда своего супруга, но и по непосредственным соображениям биографического характера.

Имеется в виду прусский король Фридрих Вильгельм II. [Прим. ред.].

Мария фон Брюль была внучкой польско-саксонского министра, блестящего представителя интернациональной придворной культуры. Её отец находился сначала на службе Дрезденского двора и в Семилетнюю войну принимал даже участие на французской стороне, что не помешало ему быть призванным в Берлин в качестве воспитателя кронпринца. Мать Марии была дочерью английского консула, причудливо совмещавшая в своей особе своеобразность своих домашних традиций и графскую сознательность, воспитание своих дочерей вела на тугих эгоистических вожжах. После смерти мужа семья попала в крайнюю нищету, и молодая девушка, сделавшись теперь, так сказать, социальным уродом, должна была устремить своё внимание в другие сферы интересов и ожиданий. Царство прекрасного, а особенно классическая немецкая литература, было одной из этих сфер. С другой стороны, её взор, лишённый теперь графской заносчивости, упал на молодого офицера то нервно горячего, то болезненно щепетильного, колеблющегося между высокими притязаниями и глубокими отчаяниями. Под этой нервной, может быть, малодушной и даже серой внешностью Мария сумела разгадать недюжинную натуру будущего создателя военной теории. Произошло взаимное увлечение, но о нём несколько лет молодая пара не говорила друг другу ни слова.

3 декабря 1805 г. Лишь неминуемый отъезд Клаузевица 3 декабря 1805 года с прусскими войсками на помощь австрийцам и русским вызвал объяснение, в результате которого молодой офицер и графиня были объявлены помолвленными и в таком состоянии пробыли ещё пять лет – до 10 декабря 1810 года.

Клаузевиц систематически переписывался сначала со своей невестой, а затем женой в случаях разъединения, и эта переписка 43 является не только прекрасным биографическим материалом, не только крупным историческим документом, но и высокохудожественным образцом длительного диалога.

Влияние Марии фон Брюль на Клаузевица признаётся его биографами очень крупным. К тем его побуждениям к деятельности и славе, которые раньше диктовались сознанием природных сил и дарований, теперь присоединилась также ещё чисто личная цель. Лишь путём исключительных преуспеваний на государственной службе, лишь путём крупных внешних успехов бедный субалтерный офицер мог рассчитывать получить руку графини фон Брюль. Неопределённое желание создать себе имя в мире слилось теперь с конкретным желанием добиться любимой женщины и тем выиграло в упорстве и интенсивности.

В научных переживаниях Клаузевица его жена являлась постоянной участницей и внимательной подругой. Её предисловие, написанное к труду «О войне», вскрывает с достаточной ясностью и широтой эту сторону дела. С какой глубиной проявлялось в этом случае влияние Марии, сказать трудно; очень сомнительно, чтобы она могла проникать до корней его творчества, охватить все изгибы и размахи его дум и аналогий, еще менее она была в силах вносить критические поправки, но её неСначала письма Карла и Марии были опубликованы Шварцем далеко не в совершенной форме, затем они вновь были переизданы Линнебахом (Carl und Marie von Clausewitz. Berlin, 1916 год).

изменное внимание, поощрение словом или делом, поддержка в минуты сомнений и колебаний были тем несомненным рычагом, который сделал своё дело в смысле подкрепы духа, успокоения нервов, создания уюта, поощрения к дальнейшим шагам.

Для таких натур, как Клаузевиц, подобная помощь являлась наполовину начатым делом.

Критика, может быть, правильно догадывалась, относя полноту и звучность слов Клаузевицкого лексикона, художественную отчеканенность фраз, яркость сравнений более непосредственному влиянию его жены44.

Накопление знаний и расширение кругозора По выходе из Академии, будучи не особенно обременён своими служебными обязанностями при принце Августе, Клаузевиц с исключительной энергией занялся чтением. Эти первые три года, до отправки в поход в конце 1805 года, мы назвали бы годами накопления знаний и расширения кругозора. Считая свою память недостаточной45, Клаузевиц прибегал к системе выдержек, нот 46, заметок, таблиц, критик и т.д., чтобы лучше расположить и удержать в памяти прочитанный материал; тем он оставил ясный прослед о своих думах и работе. При этом бросается в глаза упорное стремление проводить острые грани в Мария привила мужу любовь к немецкой литературе, а особенно увлечение Шиллером. Стихотворения самого Клаузевица сильно подражают этому поэту. Среди приведённых у Шварца особенно в этом смысле бросаются в глаза стихи под № 9 (Schwartz. I, стр. 207 и след.).

«Von der Natur usserst pfuscherhaft und unbrauchbar geliefertes Gedchtnis» [«От природы у меня проявляется плохо работающая, никуда не годная и теряющаяся память» – (нем). Прим. ред.], – письмо к Гнейзенау 4 октября 1826 года.

От латинского nota – знак, замечание. [Прим. ред.].

понятиях, способность их чёткого обособления, – черта в своё время подмеченная, между прочим, также у Макиавелли.

Книги главным образом относились к военным и историческим, причём основной уклон сводился к военноисторическому и военно-теоретическому содержанию. Среди имён авторов, прочитанных Клаузевицем за эти годы, мы находим имена: Монтекукули, Фёкиер, Санта-Круц, Фоляр, Мориц Саксонский, Пюисегюр, Турпин, де Криссе, Гибер, Ллойд, Темпельгоф, Мовийон (Mauvillon), Вентурини, Беренхорст, принц де Линь, де Сильва, Дарсон; достопримечательности походов Тюрена, Конде, герцога Брауншвейгского, Фридриха Великого.

Сверх того упоминаются Nasts «Geschichte der Kriegsaltertumer»

[«История войн» Наста – (нем.)], Honers «Geschichte der Kriegskunst» [«История военного искусства» Хонера – (нем.)]. Как ни почтенен этот список, он, очевидно, далеко не полон; в нём мы не находим, например, имён, Монтескье, Ансильона, Йоганна фон Мюллера, Малле дю Пана, Мендозы, Киевенгюллера (Graf Khevenhller) и др., с которыми Клаузевиц был, несомненно, знаком, а с некоторыми – и очень серьёзно. Но несколько странно не видеть среди военных авторов трудов классической древности, вроде Арриана, Полибия, Цезаря и др., особенно второго из них, пользовавшегося всегда большой популярностью. Наполеон, как известно, очень внимательно штудировал это далёкое время, находя в нём много поучительного.

Как бы то ни было, но мы видим, что Клаузевиц был знаком со всем тем книжным ассортиментом военного обихода, который в его время исчерпывал собою, пожалуй, всё, более или менее заслуживающее внимания.

Кроме этого специального материала Клаузевиц с удовольствием занимался математикой, восторгаясь в математических темах не только чистотою и точностью научных восприятий, но и их дисциплинирующим влиянием на мышление. Вообще, эти первые годы отмечены большим увлечением со стороны Клаузевица отвлечёнными идеями, хотя он никогда не забывал рассуждать по их содержанию и сближать их с суровыми или серыми картинами реально-практической жизни. В связь с этой особенностью духовных переживаний можно поставить значительное безразличие Клаузевица к религиозным вопросам;

«…религия, – писал он 8 октября 1807 года, – не должна отвращать наши взоры от этого мира».

Макиавелли… Особенно большое впечатление Было бы интересно установить ту градацию влияний, которые были оказаны на Клаузевица прочитанными им авторами, но для решения этого сложного вопроса мы едва ли найдём достаточно биографического материала. Лишь мимо некоторых влияний мы не можем пройти молчанием. В записках Клаузевица мы находим следы довольно раннего знакомства с Монтескье, а некоторые данные говорят о серьёзном характере этого знакомства с французским писателем, о некоторого рода увлечении им, впрочем, очень распространённом в годы жизни Клаузевица. Но особенно большое впечатление произвёл на него великий учитель реализма Макиавелли. Клаузевиц с несомненным вниманием проштудировал все его три главных труда «О государе», «Рассуждения на первую декаду Тита Ливия» и трактат «Военное искусство».

«Никакое чтение, – говорит Клаузевиц в манускрипте от 1807 года, – не принесёт такой пользы, как чтение Макиавелли…» Некоторые страницы этого писателя устарели; другие представляют собою вечную истину 47. Фридрих II написал своего «Анти-Макиавелли», но он остался верным учеником Макиавелли. «Было бы очень легко набросать параллель между Макиавелли и Клаузевицем: тот же вкус к истории и дипломатии, то же увлечение идеей спасения своей страны, даже любовь к сильным натурам, даже культ энергии. Последняя черта особенно важна. Клаузевица глубоко увлекало правило Макиавелли: «Что бы ты ни делал, не делай наполовину». В труде Клаузевица под заглавием «Bemerkungen und Einflle» [«Замечания и идеи»], написанным, по-видимому, пред Йеной48 мы находим повторённой фразу Макиавелли (из рассуждений на Тита Ливия I, 23): «Будет неразумным делом, ставя на карту всё, чем владеешь, в то же время не пустить в ход всех своих сил». «Нет более сильной политической истины, – говорит в этом случае Клаузевиц, – никакая другая не может служить Такую же мысль когда-то высказал М.И. Драгомиров по отношению к самому Клаузевицу: «В записке (разумеется «Учение о войне» как заключительное слово наследному принцу по окончании им курса военных наук) Клаузевица есть устарелые места… Но они касаются только внешней материальной стороны военного дела; всё же, касающееся его духа, выражено так, что остаётся непреложным навсегда».

В перечне Шварца этот манускрипт значится под номером тринадцатым.

лучшим фундаментом для военных дел, ни одна не побуждает к большей энергии».

В другой из своих заметок Клаузевиц подчёркивает важность 21 главы «Государя» для всякой дипломатии; а в этой главе Макиавелли устанавливает, что «нерешительные владыки, оставаясь нейтральными, когда воюют их оба соседа, подвергают себя худшим опасностям, и что они сделали бы лучше, открыто заявив себя другом или недругом». Нет ничего легче, как на страницах трудов Клаузевица отыскать повторение многих мыслей Макиавелли, подкреплённых свежими примерами и защищённых с полной убеждённостью.

Первые труды К этим же 3–4 годам после Академии относятся первые литературные труды Клаузевица. Их интересно проследить как последующие ступени, подведшие автора к его классическому труду. Нужно подчеркнуть, что Клаузевиц, помимо последнего труда, писал вообще много, писал легко, живо, отзываясь на современность и её запросы. И что это было в нём прирождённое дарование, а не натасканная журналистикой сноровка, показывают первые же его труды, отмеченные зрелостью и отчётливостью выражений, непринуждённостью и ясностью стиля, сильным пафосом критического нажима. Другое дело с идеями – они копятся и растут постепенно, постепенно же корректируясь, дополняясь или округляясь, как плоды на дереве, чтобы дозреть в его конечной работе.

После Академии Клаузевиц горячо продолжал свои военные работы и принимал большое участие в Военном обществе (Militrische Gesellschaft), только что основанном. В 1804 году открылась дискуссия по вопросу о стрелковом бое, и, вероятно, отвечая на поднятую тему, Клаузевиц написал статью, оставшуюся неизданной и носившей название: «ber die Bestimmung des dritten Gliedes» («О назначении третьей шеренги»). Эта статья имеет ныне чисто историческое значение и говорит лишь о близком внимании Клаузевица к тактике, но одна мысль статьи, перешедшая затем в Exercierreglement 1812, заслуживает быть здесь повторенной, а именно: «Пехота должна уметь драться на открытой и пересечённой местности, против сомкнутых и рассыпанных войск» 49. Идея, сказанная пред Йеной, говорила и о понимании современных событий (войны французской революции и Наполеона), и о значительной прозорливости молодого автора.

К этим же первым годам относится ряд рецензий, помещённых в журнале Neue Bellona 50 ; они для нас не представляют особого интереса. Но в 1805 году Клаузевиц в том же журнале поместил статью без подписи под заглавием «Bemerkungen ber die reine und angewandte Strategie des Herrn von Blow oder Kritik der darin enthaltenen Ansichten» 51 [«Заметки о чистой и прикладной стратегии господина фон Бюлова или критика содержащихся в ней взглядов»]. Эта статья критиковала знаменитый труд «Die Infanterie muss im offenen und im durchschnittenen Terrain, gegen zerstreute und geschlossene Truppen fechten knnen».

Журнал издавался Порбеком и выходил в Лейпциге в 1801–1805 годах.

Neue Bellona, IX, p.p. 252–287. Установление авторства Клаузевица принадлежит Теодору Бернгарди (Beihefte zum Militrwochenblatt, 1878, стр. 423). Последующее открытие в семейном архиве собственноручного оригинала подтвердило догадку Бернгарди.

Дитриха фон Бюлова, брата победителя под Денневицем. Труд был издан в 1799 году и известен под сокращённым названием «Das neue Kriegssystem» 52 [«Новая военная система» (нем.)]. О системе Бюлова нам придётся сказать в своём месте, теперь же нас интересуют основные этапы статьи Клаузевица, как предварение мыслей его главного труда. В статье поражает, помимо ясного живого языка, беспощадная острота и властная ирония полемики, но рядом с этим удивительное равновесие и зрелость формы. Автор, например, почти воздерживается от личных выпадов, хотя разнузданно фастливая [хвастливая] и самоуверенная писательская манера Бюлова предоставляла для сего безграничные возможности. Задача Клаузевица сводилась к проведению принципиальной разграничительной линии между системой Бюлова и той, которая зарождалась в уме молодого мыслителя.

Конспект статьи таков: цель его – помешать болтуну и шарлатану узурпировать забавный авторитет над умами. Система Бюлова – просто забава (Spielerei). Геометрическими фигурами не объять войны; эти прямые линии не отвечают ничему в действительности. Сверх того, Бюлов придаёт преувеличенное значение точкам опоры для армий, крепостям и магазинам, так как армия в известной степени может существовать на местные средства. Главной заботой полководца должна быть возможно скорая победа, а не искание опор и не сохранение коммуникаПолное название «Geist des neueren Kriegssystems, hergeleitet aus dem Grundsatz einer Basis der Operationen. Auch fr Laien in der Kriegskunst falich vorgetragen von einem ehemaligen preussishen Offizier» – [«Дух новой военной системы, выведенный из принципа базиса операций. Изложено бывшим прусским офицером в форме доступной также и для дилетантов в военном искусстве» – (нем). Прим. ред.].

Hamburg, 1799. «2e, vermehrte und verbesserte Auflage» [Второе, расширенное и исправленное издание – (нем). Прим. ред.] последовало там же в 1805 году.

ций. Бюлов верует, что существенное сводится к установлению определённых углов между войсками и магазинами, и доходит до утверждения, что хороший стратег одержит победу, не вступая в бой 53.

Это капитальное заблуждение. Что такое стратегия, как не искусство комбинировать и утилизировать бои, и что думать о генерале, который отправился бы воевать с мыслью не вынуть меча из ножен? На войне имеются не одни только войска, пушки и крепости, расположенные тем или иным фасоном, но и невидимые факторы, а, прежде всего, пыл людей и гений полководца, о чём Бюлов не обмолвился ни словом. Искусство войны не сводится к одному лишь механическому подсчёту материальных сил; армия, не имеющая выгод ни в числе, ни в позиции, тем самым далека ещё от поражения. Достаточно спросить об этом историю.

Под углом биографического интереса представляется важным установить связь некоторых идей, развитых или мелькнувших в этой статье, с понятиями прежних времён и с трудом «О войне». Исходным пунктом статьи является определение стратегии и тактики. Подвергши критике определение Бюлова, гласившее: «Cтратегия – наука о военных движениях вне круга зрения противника, а тактика – в пределах этого круга», Клаузевиц выдвигает своё: «Тактика – использование боевых сил в сражении, Стратегия – использование сражений в конечных целях войны» [выделение – И.Д.]. Конечно, механическое, основанное на зрении, определение Бюлова, в наши дни только В год Аустерлица Бюлов имел решимость заявлять, что «с сегодняшнего дня больше не будут давать сражений». «Lehrstze des neueren Krieges». Berlin, 1805. Einl., стр. XLI.

курьёзное, не выдерживает никакого сравнения с Клаузевицким 54.

В этом определении Клаузевица мы находим ту коренную мысль, которую мы потом увидим на страницах его главного труда в существе неизменной; проносивши в своём сознании эту идею несколько десятков лет, Клаузевиц оставил неизменным творение своих молодых лет, как вполне отвечающее всей его системе. Оригинальность этой идеи надо считать отчётливо установленной 55. Она ценна тем, что в основу её положен принцип цели, как начала более глубокого, всеобъемлющего, а не соображения «больше или меньше», чисто механические, физические и т.д. Эта формула, внешне разъединяя стратегию и тактику, соединяет их в сфере устремлений в одно целое и даёт возможность идейно связать их с политикой, т.е. содержит в себе корень богатой своим содержанием мысли, что война есть продолжение политики, но лишь иными средствами.

Побивая геометрическую теорию Бюлова с её базисом и операционными углами, Клаузевиц выдвигает другую из своих коренных мыслей: главный элемент войны – бой; «стратегия без боя – ничто». Это возвеличение боя, проходящее красной нитью чрез главную книгу Клаузевица, в эпоху Наполеона, может быть, и не вызывалось уже тяжкой необходимостью, но ввиду живучести старых идей имело ещё достаточный смысл, а главПоследнее выше многих других немецких определений как современных, так и последующих. Например, Беренхорста (от 1805 года): «Стратегия – искусство маршировать, Тактика – драться» или близкие к нам Йенса: «Стратегия – вождение армий, Тактика – вождение войск», Богуславского: «Тактика – вождение войск на полях сражения, Стратегия – вождение армий на театре войны».

У Шарнгорста мы не найдём чего-либо похожего. Да и сам Клаузевиц, говоря в письме к Гнейзенау о своей формуле (от 17 июня 1811 года) и прося его суждения, не упоминал в этом случае о какомлибо влиянии учителя. Нужно заметить, что формула Клаузевица была воспринята и распространена очень рано – какими путями, установить трудно. Так, мы её находим в 1812 году в докладной записке Барклаю премьер-лейтенанта на русской службе H.von Диста в дословном французском переводе.

ное, оно прекрасно гармонировало с существом всей теоретической системы военного философа. Для справедливости надо упомянуть, что в этом случае Клаузевиц не был творцом, а лишь горячим популяризатором идеи Макиавелли «una giornata che tu vinca cancella ogni altra tua mala azione», т.е. «победа решает всё и сглаживает все содеянные ошибки».

В Бюловской картине войны, сведённой к чистому механизму, не было места ни человеческим чувствам, ни человеческому величию, отсюда забвение, например, психологического воздействия боя, понижение духа побеждённого и т.д. Против этой механической схоластики Клаузевиц энергично выдвигает значение моральных факторов. Конечно, в этом случае он также не был чистым новатором 56, но впервые раздался столь категорический и столь конкретно мыслящий голос в пользу духовного элемента на войне. Клаузевиц взглянул на него, как на определённый фактор войны, весьма важный по своей роли и подлежащий возможному учёту: «Стратегия занимается не только величинами, подлежащими математическому учёту! Нет! Всюду, где в духовной природе вещей острый взор человека откроет средства, пригодные воину, туда проникнет и искусство».

Не касаясь более древних авторов, уже у Морица Саксонского, в его критике Фоляра («Mes Rveries». Amsterdam und Leipzig, I, стр. 3), мы встречаем: «…il suppose toujours tous les homimes braves sans faire attention que la valeur des troupes est journalire, que rien n’est si variable» [«… я попрежнему считаю, что ценность войск меняется в зависимости от дня, нет ничего более изменчивого»

– (франц). Прим. ред.] Фридрих в «Generalprinzipien» писал: «Bei einer verlorenen Bataille ist das greste bel nicht sowohl der Verlust an denen Truppen, als vielmehr das Decouragement derselben, so daraus fоlget» [«При проигранных баталиях наибольшее несчастье составляют вовсе не потери в войсках, а утрата ими храбрости, от потерь истекающая» – (нем). Прим. ред.]. Почти такими же словами говорил Монтескье («Considrations sur les causes de la grandeur des Romains». [«Размышления о причинах величия римлян» – (франц). Прим. ред.]. Paris 1815, глава II, стр. 35): «Ce n’est pas ordinairement la perte relle que l’on fait dans une bataille…, qui est funeste un tat mais la perte imaginaire et le dcouragement que le privent des forces mmes que la fortune lui avait laisses». [«Обычно… гибельным для государства становится не реальный урон, нанесенный в сражении, а воображаемый, а также уныние, лишающие последних оставшихся сил» – (франц). Прим. ред.]. В каком извинительном тоне говорил Шарнгорст о моральном элементе в 1801 году, мы видели выше.

Этими словами уже отчасти намечен и специальный носитель моральной Энергии, военный гений только намечен, но не подчёркнут, как это делалось Клаузевицем в других трудах и в главном, но вместе с этим уже набросан ответ на интересный в старое время вопрос об отношении между гением и правилами.

Великий полководец не подчиняется догматическим схемам, построенным наукой a posteriori57, но ошибочно изъять его из правил: «Кто располагает гением, должен им пользоваться… Это совершенно совпадает с правилами». В таких общих абрисах выявляется основная проблема: «Каким образом возможна теория военного искусства?»

Это первая из крупных работ Клаузевица – мы коснулись лишь её основных вопросов – даёт яркую картину того, как молодой офицер среди развалин старых традиций старался отыскать свой собственный путь. Указания учителя, впечатления от военных событий, духовные запросы времени и личные понимания переплелись в этой молодой работе в пёстрый единый узор, в котором ясно обрисовывались силуэты грядущего великого здания.

Дальнейшим шагом на этом пути самообразования являются ранние исторические работы Клаузевица. «Betractungen ber Gustaw Adolphs Feldzge von 1630–32» [«Размышления о Густаве Адольфе 1630–32 гг.»] и небольшой отрывок, до сих пор мало знакомый, по выводам более интересный «Ansichten aus der Geschichte des Dreiigjhrigen Krieges» [«Выводы из истории Тридцатилетней войны»]; обе эти работы с достаточной На основании опыта, по опыту – (лат). [Прим. ред.].

вероятностью могут быть отнесены к годам до Йены. Их биографическая ценность, с точки зрения отражения эволюции руководящих идей, довольно относительна и может быть установлена лишь с некоторой натяжкой.

Выбор для исследования столь отдалённого исторического материала сам по себе интересен, и Ротфельс склонен ставить его в тесную связь с борьбой против рационалистической военной теории, с презрением смотревшей на варварство воевания прежних столетий. И в военно-историческую область Клаузевиц внёс своё индивидуализированное наблюдение. Во главе упомянутого выше отрывка стоит замечание, что «различные великие войны образуют столь же многие эпохи в истории искусства»; многогранно различные по типу стран и людей, по нравам и обычаям, по политической ситуации и «духу наций».

Но они внутренне объединяются в одно целое постоянством опыта, общим ходом культуры и равенством действующих принципов. Такое понимание является лучшим средством против склонности излишне обобщать данные отношения и тем отказываться от силы непосредственного умозаключения: «Кто начисто захвачен взглядами своего века, тот склонен новейшее считать за наилучшее ему невозможно совершить

– исключительное (das Auerordentliche)».

Таким образом, Клаузевиц, следуя учению Шарнгорста, опирается не на события наиболее свежие, но на события более ранней эпохи. И как раз презираемая за свою безыскусственность бесконечная борьба Тридцатилетней войны своими разнообразными и исключительными моментами доставляла широкий простор для выявления руководящих факторов на войне.

«Многочисленность князей, принявших в ней участие, крайне просторный театр войны, очень мало организованные боевые силы, дурное правление в государствах, пережитки феодализма и рыцарства, наконец, религиозная цель войны допускали исключительные проявления в области военного искусства и в то же время делали их необходимыми». Лишь потом европейские государственные и вооружённые силы получили большую устойчивость, военные театры сузились, дух наций излечился от «всякого рода мечтаний, спасительных или вредных»; этим создались и действительные основы для ограничения ведения войны, которое «более приблизились к сухому учёту хозяйственного разума».

В этом уже проглядывает часть исторического понимания молодого офицера. Иногда считают Клаузевица великим кодификатором учения наполеоновской эпохи58. Упомянутый отрывок показывает, что его исходный пункт был иным: принципиальное признание основного единства в истории стратегии, проходящего через все исторические формы и переживания.

Воззрение на войну как на одно цельное явление, проникнутое индивидуальным принципом, естественно переносилось Клаузевицем на всю совокупность исторических явлений: ведение войны в ancien rgime 59 [не] является ни руководящим, ни подлежащим осуждению, оно имеет временный характер, его опреС большим правом таковым надо бы считать Жомини. Система Клаузевица более всеобъемлюща, и наполеоновская эра войдёт в неё лишь как слагаемое.

Старый режим – (франц). [Прим. ред.].

деляют «истинные основы». Конечно, всю совокупность причинных соотношений 60, т.е. связь между военными и общесоциальными явлениями, а тем более экономическими, Клаузевиц ещё не постигал, как и его учитель Шарнгорст.

В своих работах Клаузевиц старательно избегает характер и меру суждения подгонять под какую-либо общую теорию;

всюду со свойственной ему гибкостью ума он старается нащупать присущие людям и обстановке особенности, чтобы на основании их создать какую-либо обобщающую идею, связывающую частности в одно целое. «Густав Адольф не всегда являлся полководцем, смело совершающим вторжения или дерзко ищущим сражений; он скорее любил искусную, маневренную, систематическую войну. Такая склонность к осторожным комбинациям поддерживалась присущими той эпохе обстоятельствами, вроде особого значения городов и необходимости обращать на них внимание, но, прежде всего, политической обстановкой61.

После сражения при Брентельфельде чисто военный перевес безусловно требовал прямой дороги на Вену, но интересы Густава Адольфа сводились к обоснованию театра войны в Средней Германии. Это – великая идея, которая, «вносит свет и

Лишь более поздние исследования выяснили зависимость военных установлений от общесоциальных, включая экономические. Предпосылку к этой идее можно видеть в фразе Гибера (Guibert) (1770):

«Нет улучшений в военной организации без улучшений в государственной». Первым автором, установившим идею необходимой зависимости обоих факторов, был француз Камбрэ (Cambray). Об этой зависимости, на фоне сравнительного изучения, трактуют «две последние главы» его труда, в общем незначительного, «Philosophie de la guerre» (1835). Из более новой литературы сравните: Jhns.

«Heeresverfassungen und Vlkerleben». Berlin, 1905; и G.Hintze. «Staatsverfassung und Heeresverfassung».

Jahrb. d. Gehe-Stiftung, 1906 (XII), стр. 99 и след.

Эта особенность стратегического поведения Густава Адольфа повторяется дословно Г. Дельбрюком (Geschichte der Kriegskunst. IV. Teil. Berlin, 1920, стр. 341), как очевидно метко схваченная.

единство в разнообразные операции его трёх походов». «Для протестантов он мог приобрести в Вене всё, для себя – ничего».

На фоне этих исторических работ, несомненно, выковывались и обдоказывались те основные положения его главного труда, которые в эту пору лишь переходили порог его научного сознания. Так, план Густава Адольфа высадиться в Германии убеждает его, что «величие идей и правильная оценка моральных явлений являются во все времена совершенно неустранимыми условиями военного искусства, и никакое искусное использование местности, никакая геометрическая конструкция операционной линии не могут сделать их излишними» 62. Эскиз о походах Густава Адольфа Клаузевиц очень усиленно утилизирует в смысле подчёркивания морального элемента, переходя под влиянием молодой горячности иногда границы реального или строгого конкретного. Так, по поводу смерти короля он замечает: «Он вёл дело, которое далеко превышало размеры его средств, как купец с помощью одного кредита. С ним умерла вера (в дело), и с этой одной идеей разом перестала действовать машина, вопреки всем реальным основам».

Адъютант принца Август 1806 г. В августе 1806 г. Клаузевиц выступил в поход с принцем Августом, который командовал батальоном гренадер. Во время этих робких и нервных месяцев, предшествовавших роковому для Пруссии октябрю (Йена) 1806 года, в обSchwartz. I, стр. 25.

щественном мнении Пруссии совершился переворот в смысле начала определённого политического направления, правда, ограниченный вначале высокими ступенями социальной лестницы. Клаузевиц также был охвачен этим потоком. Его до сих пор недостаточно ясное государственное чувство получило теперь более определённую окраску. Главными моментами этого настроения, судя по письмам к Марии, были горечь от высокомерия французов, воспоминания о славных фридриховских традициях, мысль о всеобщей освободительной войне в пользу Европы и Пруссии. Но, может быть, сильнее этих общих побуждений говорили личные чувства – надежда на личную боевую карьеру и получение невесты, пока забронированной выжидательным решением честолюбивой матери. Клаузевиц узнал на себе самом то, что он высказывал позднее неоднократно, как житейское правило63, что в исторической жизни господствуют не нравственный ригоризм Канта, не чистая нравственность, а Энергия практического действия черпает свои лучшие силы из полноты иррациональных, индивидуальных, а порою просто эгоистических побуждений.

Клаузевиц был полон самого радостного настроения, был полон веры. Картины, отражённые в его письмах к невесте, блещут прекраснейшими бытовыми и батальными штрихами.

При расположении под Россбахом ему приходит на память обСр., например, Hinterlassene Werke. VI, стр. 114 или стр. 188 («…der Mensch in seinem praktisietren Handeln kann niemals ein bloer Pflichtenautomat sein, und am wenigsten ein Feldherr») [«Человек в своих практических действиях ни в коем случае не может быть только лишь машиной, исполняющей свой долг, еще в меньшей степени это касается полководца» – (нем). Прим. ред.] и «О войне», I часть, глава III («Der «Seelendurst» nach Ruhm und Ehre als «der eigentliche Lebenshauch») [По всей видимости, речь идет о следующих словах Клаузевица: «Из всех человеческих чувств, наполняющих человеческое сердце в пылу сражения, ни одно, надо признаться, не представляется таким могучим и устойчивым, как жажда славы и чести…» – (нем.) (См.: Клаузевиц К. О войне: в 2-х т. – М.: Государственное военное издательство, 1936. – Т.1. – С. 85.) – Прим. ред.].

лик Фридриха II: «Он был готов всё потерять или всё выиграть, как игрок, который рискует последней копейкой; я убеждён – пусть наши государственные люди для их выгоды усвоят себе ту же мысль – что такое мужество, полное страсти, которое является просто инстинктом сильных натур, есть самая высокая мудрость». Клаузевиц верил крепко и страстно в успех своей стороны. «Судьба предлагает нам в эти дни месть, от которой бледный ужас покроет лица Франции, и высокомерный император будет низвергнут в пропасть…» 64 Или три дня спустя: «Эта вероятность стала бы неизбежностью, надежда вылилась бы в уверенность, если бы мне было позволено руководить всей войной и отдельными армиями по моему усмотрению». Можно извинить эту самоуверенность молодого военного как, может быть, отзвук сознания огромных духовных возможностей или результат повышенных нервов, но труднее оправдать или хотя бы понять проявленную здесь непрозорливость молодого академика. Веровать, что одинокая Пруссия (русские были далеко), такая, какою её знал Клаузевиц, могла разбить военного гиганта в разгаре его карьеры, молодого императора, ведшего опьяневшую от боевых успехов армию, это была всё же ничем необъяснимая слепота... Особенно со стороны Клаузевица, который страстность своей натуры умел сочетать с самым холодным рассудком и чувством реализма. Но он пошёл дальше. В день 12 октября, когда Наполеон65 уже взял инициативу в свои руки, и 26 сентября. [Письмо] Марии. Schwartz. I, стр. 223.

В 4 часа утра Наполеон писал Ланну: «Toutes les lettres interceptes font voir, que l’ennemi a prdu la tte. Ils tiennent conseil jour et nuit et ne savent quil parti prendre» [«Все перехваченные письма показывают, что противник потерял голову. Они совещаются день и ночь и не знают, какое решение принять» – (франц). Прим. ред.], «Мюрату: Attaquez hardiment ce qui est en marche» [«Смело атакуйте все, что движется (вариант: находящихся на марше)» – (франц). Прим. ред.]. В это самое мгновение Клаузевиц иначе, по-видимому, понимает обстановку.

прусская армия рисковала очутиться в катастрофическом положении, Клаузевиц набрасывает план, полный энергии и смелости. Его идея сводилась к тому, чтобы перейти р. Заалу и атаковать левое крыло неприятеля, занятого в это время обходом, и принудить его к сражению с повернутым фронтом и с тылом, повернутым к богемской границе. Клаузевиц предвидел некоторые затруднения (далеко не все и не главные), например, особенно трудность перехода через Заалу, но «великие цели, – как заканчивает он свой план, – составляют душу войны» (Groe Zwecke sind die Sееle des Krieges). Современная критика66 справедливо оттеняет, что для такой трудной и опасной операции методически воспитанная прусская армия, жившая ещё магазинами и управляемая многоголовием старых вождей, совсем была неспособна, но план интересен с точки зрения просто большого темперамента и веры в могущество духовного подъёма.

Два эпизода этой войны свидетельствовали, что великий теоретик войны показал себя недурно в роли скромного строевого начальника. Батальон принца Августа принадлежал корпусу Калькреута (Kalckreuth).

Случаю было угодно, чтобы Клаузевиц под Ауэрштедтом сыграл некоторую роль в эпизоде сражения, наиболее, может быть, славном для прусской стороны:

во главе третьей шеренги своего батальона он поддерживал атаку батальонов Рейнбабена и Кнебеля, брошенных в атаку на деревню Поппель, взятие которой помешало французам отрезать Freytag-Loringhoven. Militr – Wochenblatt, 1906, № 127; Lettow – Vorbeck. Der Krieg von 1806 und

1807. 2. Aufl. Berlin, 1899. I, Стр. 176 и след.; v. Schlieffen. Gesammelte Schriften. Berlin, 1913. II. cтр.

166; Camon, Clausewitz, стр. 148–150. Рок назвал план просто безрассудным, стр 13.

отступление дивизии Шметтау 67. Затем батальон следует в общем потоке отступления, до Пренцлау 28 октября; в момент, когда армия капитулировала, батальон, составлявший ариергард, пытался прорваться на северо-восток, чтобы достичь Пассвалька. Батальон, доведённый до 240 человек, долго отбивался залпами от кавалерии Бомона, подпуская последнюю на самые близкие расстояния. Молодой капитан сохранил в эти тяжёлые минуты настолько силы воли и самообладания, что даже припомнил аналогичный случай из сражения под Минденом и из этих двух эпизодов сумел сделать потом определённый тактический вывод 68.

Катастрофы Йены и Ауэрштедта внесли в теоретическое мышление Клаузевица новое понятие, которое явилось потом одним из основных элементов его теории войны, а именно понятие трения, по-видимому, им впервые введённое в военный лексикон 69. В своём первом объёме этот термин означал у Клаузевица сумму личных несогласованностей или перекрещиваний, создаваемых неблагополучным составом главной квартиры; постепенно понятие расширится и обогатится до степени сложной цепи обстоятельств, технических несовершенств, случайностей, Lettоw – Vorbeck, стр. 400.

Nachrichten ber Preussen in seiner grossen Katastrophe. 2. Aufl. S. 142–146. [«Сведения о Пруссии в ее великой катастрофе». Книга была издана в Советском Союзе в 1937 г. с воспоминаниями Наполеона о походе 1806 г. (Клаузевиц К. 1806 г. – М.: Воениздат, 1937.) – Прим. ред.].

Согласно Литрэ, слово friction [трение, растирание, втирание – (франц).] в XVI столетии вместо слова frottement [трение, скрип – (франц).] появляется в медицинском, а затем в физическом смысле. Старое слово в переносном смысле Ротфельс находит у Монтескье: Esprit des lois, livre XVII. Глава 8 (…la mchanique a bien ses frottemnts, qui souvent changent ou arrtent les effets de la thorie, la politique a aussi; les siens). [“О духе законов, книга XVII. Глава 8 (… механика имеет свои трения, которые часто меняют или останавливают действие теории; политика имеет свои) – (франц). Прим. ред.]. Очень часто слово «трение» употреблял Бисмарк.

личных отношений и т.д., стоящей большой преградой на пути просторного и свободного хода оперативных решений.

Вместе с принцем Августом Клаузевиц был направлен в Берлин, где, освежив несколько свою форму, он оказался в толпе французских офицеров, единственный раз в жизни, в тот момент, когда Наполеон давал аудиенцию принцу.

Ноябрь 1806 г. В ноябре месяце Клаузевиц был отправлен в Н.Руппин к своему полку, где он в качестве пленника оставался некоторое время в состоянии вынужденного бездействия.

Вопрос, который сверлил его ум и сердце и которым он теперь занялся, сводился к тому, чтобы отдать себе и другим отчёт в постигшей Пруссию катастрофе. В результате его трудов получились его три «исторических письма», которые появились в издаваемой Архенгольцем «Минерве» в 1807 году 70.

Анализ военной катастрофы Пруссии 1806 года Последние события, так начинает Клаузевиц, как бы они ни огорошили публику и как бы ни были маловероятны, всё же не являются чудом, ибо чудес нет ни на войне, ни в природе, и надо лишь понять цепь естественных фактов, а не поддаваться судьбе как чему-то неумолимому, безразличному нашей воле и недоступному нашему пониманию. Пробегая события, Клаузевиц подчёркивает, что везде были выходы к лучшему, и были шансы спастись, даже в минуты всеобщего отступления, эти «Historische Briefe ber die grossen Кriegsereignisse im October 1806». Minerva, Jahrg. 1807. I, стр. 1 и след; стр. 193 и след.; II, стр. 1 и след.

выходы он и предлагает в форме вариантов решений. Чего же недоставало, что было коренной причиной катастрофы? Необходимо было мужество отчаяния (особенно в минуты отступления), такого же элемента военного учёта, как и количество пушек или кило пороху; конечно, это дало бы крайнее решение, но в экстраординарных случаях приличны только экстраординарные решения. Наиболее холодное рассуждение диктовало прусским вождям быть безрассудными, но они не сумели стать такими, и их армия была приведена к решительной катастрофе;

для столь критической обстановки вожди оказались заурядными, и это отсутствие гения и героизма привело самым простым путём к катастрофе, внешне непонятной… Итак, главная причина – отсутствие дарований, недочёт в моральных побуждениях, слабость идейного подъёма.

Даже к моменту Пренцлауской капитуляции Клаузевиц находит выход: возможно ещё было дать сражение, чтобы потом хоть с горстью достичь Штетина… И «честь была бы спасена». Он хвалит Блюхера и бичует осуждающих последнего за бои без надежд, за безрассудное пролитие солдатской крови. Не говоря уже про то, что Блюхер [на] несколько дней притянул на себя крупные силы врага, но влияние его поведения на дух нации и армии было самое благотворное и неизмеримое. «Я буду смотреть на имя Блюхера как на такое, которое в момент крайней опасности поднимет дух нации. Кто неспособен на такую силу воодушевления, тот не может судить о великих задачах народа». Тем сильнее громил Клаузевиц своим критическим словом комендантов крепостей, так легко открывавших ворота победителю. Вывод автора тот, что ближайшая политическая задача: внутренний подъём, личное возрождение. Пруссия ответственна за честь, свободу, «гражданское счастье немецкой нации». Для этой цели должно загореться воодушевление, воспрянуть поникший дух патриотов.

Письма заключаются обращением ко всем немцам: «Уважайте самих себя, т.е. не отчаивайтесь в вашей судьбе» (Ehret euch selbst, das ist: verzweifelt nicht an еurem Schicksale).

Эти три письма трудно было бы считать историческим документом – в них нет ни обоснований, ни выносок и немало фактических ошибок 71. Это просто агитационный призыв, построенный, правда, на исторической базе, имевший задачу поднять упавший дух нации и снять с неё гнёт недавнего прошлого.

Конечно, Клаузевиц лучше других понимал, что дело сложнее, и причины катастрофы лежат глубже; но он как дирижёр сколачиваемого оркестра спешит указать на главную ошибку, при которой нельзя продолжать сыгровку.

Одновременно же или несколько позднее Клаузевиц набросал статью «Мемуары к 1806 г.», в которой он дал волю своей горечи в столь тяжёлых, резких, порою даже презрительных выражениях, что фамилия 72 никогда не давала разрешений на её опубликование. Клаузевиц, по-видимому, написал статью для самого себя, чтобы ею дополнить свои письма: «Я имею в виду,

– пишет он в начале манускрипта, – кое-где пополнить тем, о чём нельзя сказать публично».

Например, Клаузевиц приводит, как совершенно достоверное (gewiss ber allen Zweifel), что Даву ввёл под Ауэрштедтом в дело 50 000 человек вместо действительных 27 000. Интересно, что Клаузевиц делает эту ошибку два месяца спустя после эпизода, – видимо, она была общераспространенной.

Манускрипт в 20 страниц находился в семейном архиве Клаузевицев.

Наконец, приблизительно в 1825 г. 73 Клаузевиц создал третий труд о тех же событиях под заглавием «Nachrichten ber Preussen in seiner grossen Katastrophe» 74. Хотя этот интересный труд отделан много позднее тех годов, которые мы сейчас анализируем, но как о запоздалом переживании рассматриваемого периода об нём удобнее сказать несколько слов теперь. 75

Книга содержит в себе четыре главы:

Глава I. Состояние Пруссии пред 1806 г.

Глава II. Портреты главных генералов и государственных людей, которые играли роль в катастрофе.

Глава III. Исследование причин войны и подготовки к ней.

Глава IV. Рассмотрение операций.

Картина Пруссии пред Йеной принадлежит к блестящим образчикам исторического живописания. Пруссия была телом без жизни и не видела своей слабости. Слышен был шум машины, но никто не спрашивал, даёт ли она ещё работу. Правительство было бессильно, это было правительство кабинета (Kabinettsregierung), т.е. вокруг короля были министры без влияния, секретари без авторитета, но не было ответственных людей, властных, настоящих администраторов. Это была хорошая система при Фридрихе II, потому что этот крупный самодержец не нуждался в министрах, но при слабом Фридрихе-Вильгельме III Камон предполагает, не указывая источников, что Nachrichten написаны в 1823-1824 гг. и были переделаны в 1828.

Труд долго циркулировал в выдержках и лишь в 1888 г. (Berlin, Mittler) был издан исторической секцией Прусского Большого Генерального Штаба. Теперь имеется второе издание, Берлин, 1908 г.

У Камона этот труд изложен сжато и ярко (на 30 страницах), но с сильным осудительным колоритом, причём в основе критики положены осведомления Наполеона, с которыми Клаузевиц знаком не был. Clausewitz, 124–154 стр. Камон разбирает исключительно 4-ю (последнюю) главу – оперативную.

это было самое худшее правительство; инициатива больших шагов могла исходить только от него, а он не знал, что предпринять, – Пруссия шла по рутине.

В армии на всём лежал оттенок педантичности и неумолимой дисциплины. Вооружение и экипировка были предвидены точно и старательно поддерживались, в Берлинском арсенале налицо были последняя верёвка, последний гвоздь, но, за недостатком денег, всё было старомодно. Ружьё в чудесном порядке, но самой дурной из систем; кроме пушек, всё в артиллерии было плохо. Жалованье платилось точно, но было недостаточно. Набор иностранцев 76, система отпусков 77, терпимые в эпоху Фридриха, теперь были для армии разрушительны. Маневры, худосочное отражение старины, ничему не учили. Генералы и офицеры были стары, изношены, без боевого опыта.

Между солдатами многие имели по 40 и 50 лет. Армия представляла лишь красивый фасад, за которым всё было гнило.

Нация не была лучше армии. Походы 1778, 1787, 1792, 1793 и 1794 [годов] на Рейне и в Польше отняли всякое доверие к военному руководительству. Со времени Базельского мира прусская политика была противоположностью того, чем она должна была бы быть, чтобы подготовить нацию к войне; она скрывала опасности, строила карты на мире и нейтралитете.

Это был отвратительный пережиток времени, собиравший всякий сброд. Это были наихудшие солдаты, ленивые и вороватые, готовые удрать каждую минуту. Для предупреждения у них иногда отбиралась на ночь обувь, практиковались целые облавы на дезертиров, с открытием по убегавшим огня, в больших городах имелись «пушки тревоги», по выстрелу которых граждане захватывали дороги и ловили беглецов, получая за голову премию. См. Von Sothen. Von Kriegeswesen im 19. Jahrhundert. Leipzig, 1904, стр. 2 и Von Boyen. Denkwrdigkeitein und Erinnerungen. Stuttgart, 1899, стр. 188 и след.

В результате которой хищения, неполнота состава и слабость обучения, развал дисциплины и т.д.

Как теперь наблюдаем (или недавно ещё наблюдали) в Персидской армии.

В самой нации получил ход известный гуманитаризм 78, настроение против постоянной армии и войны, что разъединяло нацию и армию.

Глава II – портреты деятелей – не менее блестяща. Это – эффектная галерея, оставленная человечеству навеки. Такими штрихами Клаузевиц обнажает до реальности всю слабость этих людей, их неудовлетворительность, их пустоту. Он набрасывает их облик несколькими словами, умело схватывая наиболее характерное и карикатурное. Никто, ни даже его учитель Шарнгорст не снискали себе снисхождения у этого жестокого пера. Для образчика приведём выдержки из некоторых характеристик.

Сначала герцог Брунсвикский, «сведённый последними годами Семилетней войны, где он ничего не мог достигнуть, с ранга героя к позиции человека света ловкого и разумного».

Полный ума, даже опыта, но потерявший в себя всякую веру, он мало думает о том, чтобы на себе одном нести всё руководство военными операциями, роковой исход которых он предчувствовал. Далёкий от того, чтобы отстаивать за собой ответственность за решения, он с удовольствием допустил прибытие к армии короля со своего рода военным кабинетом, в котором находились фельдмаршал фон Мёлендорф, генерал Цастров и полковник Пфуль.

Чрез всё XVIII столетие, начиная от аббата С.Пьера вплоть до Канта и Гердера, наблюдается глубокий и широкий поток оппозиции против постоянной армии и войны вообще. Этот поток перебросился и чрез грань на начало XIX века, хотя в несколько ослабленном темпе. Клаузевицу, например, пришлось от этого вынести меньше и бороться меньше, чем Шарнгорсту. См., например, Lehmann. Scharnhorst. I, стр. 54 и след., и 204 и след.

Мёлендорф (Moellendorf), красивый старик 80 лет, который удачно служил в Семилетней войне, но тридцать один год мира (с 1763 по 1794) и полное отсутствие военных знаний свели его просто к красивой фигуре среди армий.

Рюхель – храбрый, самолюбивый, но вспыльчивый, без мозгов и военного образования.

Цастров – старый адъютант короля, не более как хороший бюрократ.

Клейст – действительный адъютант короля, человек общества, ума среднего и без солидных военных знаний.

Принц фон Гогенлое – в военном отношении хорошо одарённый, но погрязший в формализме.

Принц Леопольд Прусский – прусский Алкивиад 79.

Генерал-лейтенант граф фон Шметтау, старый адъютант принца Фердинанда, брата Фридриха II, давно вышедший в отставку. «Так как ему было 60 лет, что в эту эпоху в прусской армии было для генералов молодым возрастом, и так как он скучал в отставке, то он настоял на своём возврате в армию».

Полковники Пфуль, Массенбах 80 и Шарнгорст 81 были три головы высшего штаба. Всем было за сорок, все были зрелы умственно и физически, имели высшее образование, выделявшее их над другими офицерами. Но они резко отличались друг от Единственно привлекательный портрет. «Идол солдат и молодых офицеров». Пал под Заальфельдом.

Генерал-квартирмейстер принца фон Гогенлое, вюртембуржец по происхождению.

Генерал-квартирмейстер герцога Брунсвикского, ганноверец.

друга по складу ума, характеру, манере видеть, и их совместная работа не могла создать никакого единства.

Наиболее тщательна и подробна характеристика Массенбаха.

Рядом с этими характеристиками военных людей мы находим в труде и портреты государственных людей, набросанных ещё более злыми штрихами.

Нужно отметить с сожалением, что военная историография, особенно русская, уклонилась потом от таких характеристик и этот завет Клаузевица не нашёл себе подражателей. Этим самым из канвы военно-исторических картин была выброшена одна из существенных и поучительных красок. Мы знаем движения, числа, места до мелочей, но вожди – большие и малые – остаются для нас чистыми манекенами.

Глава III является лишь наброском идей и далеко отстаёт от современного масштаба аналитичных исследований. «Написать историю разгрома, – говорит Клаузевиц, – это значит написать историю предшествовавшей политики, правительства и народного духа». Но, по его же мнению, нельзя совершить более тяжких ошибок, как совершённые прусским правительством в 1805 и 1806 гг.

Претензии Гарденберга и Гаугвица, руководителей политики, воспользоваться кризисом, не вынимая из ножен меча82, были непонятной химерой.

Это осуждение политики нейтралитета критика справедливо ставила в связь с влиянием Макиавелли, в частности, XXI главы «Государя».

Демонстрация армии в 1805 г. взбесила Наполеона, который обещал себе дорого заплатить Пруссии за причинённые ему беспокойства. Что же касается до желания войны в августе 1806 г., которую не решились объявить в 1805 г., то это было чистым безумием. Правда, имелся союз русских, но армии русские были слишком далеко, чтобы было можно рассчитывать на их помощь. Когда настоятельно нужно было благоразумие, Гаугвиц наоборот придал прусской политике характер явно агрессивный.

Наконец, нация была чужда военного духа. Ремесленники и крестьяне не имели никакого представления о грозном прогрессе, который делала Франция вот уже десять лет. Что же касается просвещённых кругов, то здесь было несколько течений.

Были такие, которые искренно приветствовали французские учреждения и, ослеплённые блеском побед Наполеона, рады были видеть Европу в роли воспитанника Франции; другие, не отказываясь так легко от прусского патриотизма, довольствовались продолжением мира, в котором Пруссия чувствовала себя «неплохо». Лишь немногие из сильных духом чувствовали грядущую опасность под маской временной тишины и настаивали на объявлении войны Франции в 1805 г.; но эти немногие были только в рядах армии, по большей части молодые офицеры, увлекаемые принцем Леопольдом, да 1–2 из более зрелых, вроде Шарнгорста и Пфуля.

Наконец, четвёртая глава, в историческом отношении самая интересная, касается операций. Шаг за шагом Клаузевиц проходит военные события, анализируя текущие в них оперативные или тактические решения и предлагая своё решение.

Здесь мы встречаемся с обычной остротой суждения, с глубоким анализом и с постоянным основным устремлением, основной идеей, для согласования деталей, но, с другой стороны, с некоторым небрежением к фактической стороне, к источникам.

Как историк, Клаузевиц слишком пристрастен или слишком деспотичный аналитик, по крайней мере, в сфере кампаний, в которых он был участником. Как и в других трудах, так и в «Nachrichten» мы не находим документов, подтверждений, фактических доказательств: сильная мысль, могучий анализ увлекают Клаузевица, не вызывая в нём сомнений или потребности посторонних проверок. Не рассматривая этой интересной главы по её содержанию и отсылая ищущих более полного ознакомления к самому труду 83, мы скажем только, что вся кампания 1806 г. изложена с подкупающей простотой и наглядностью, критика прусских действий убийственна и правдива; в своих решениях Клаузевиц не всюду оказался удачливым, хотя за 16– 17 лет, протекших с несчастного года, он в кое-чём допустил некоторые изменения; так, например, свой план 12 октября 1806 года он уже сварьировал иначе.

Камон, разбирая «Nachrichten», подвергает Клаузевица сильной и порой резкой критике 84. Если бы не тон, то это было бы терпимо, но неправ Камон с методологической стороны, коКроме двух изданий на немецком языке имеется французский перевод Нисселя (Niessel). Paris, 1903.

Например, «…l’on peut s’etonner, que l’auteur du livre De la guerre … n’ait saisi ni le plan, ni l’objet de la manoeuvre de Napoleon en 1806…» [Можно удивляться, что автор книги «О войне»… не понял ни плана, ни цели маневра Наполеона в 1806 г…» – (франц). Прим. ред.], стр. 135, или «On est stupfait quand on lit les pages, o Clausewits expose les mesures, grce auxquеlles, selon lui, l’arme prussienne aurait pu triompher» [«Поражаешься, когда читаешь страницы, где Клаузевиц излагает меры, благодаря которым, по его мнению, прусская армия могла одержать победу» – (франц). Прим. ред.].

гда он критикует Клаузевица, базируясь на Correspondance [переписке – (франц.)] Наполеона и на решениях последнего. Сопоставление довольно тяжкое: с одной стороны молодой капитан, хотя и будущий крупнейший теоретик войны, в роли адъютанта при батальонном командире, с другой – гениальнейший полководец, император во всеоружии огромной ориентировки и железной силы… Наполеону, конечно, а за ним и Камону было много виднее.

Предпочтение Макиавелли Канту Мы рассмотрели, как реагировал Клаузевиц на минувшую катастрофу в общественном смысле, но как перенёс её он лично, и как отозвалась она на его характере? Нам многие стороны его последующих дум и переживаний станут понятны лишь при допущении, что несчастие 1806 года произвело на него сокрушающее впечатление. Гармоническая связь личных и отечественных интересов была разрушена. Его характер остался навсегда замкнутым, самоуглублённым, мрачным, не склонным к примирению. Но основная мысль его осталась несокрушимой, она лишь выиграла в устойчивости и силе. Идеи реванша и национальной чести отныне будут сердцевиной его упорных желаний, он отбросит решительно германский космополитизм XVIII века и крепче привяжется к родине; и этот патриотизм не будет философски расплывчатым и сентиментальным, он будет реален, деятелен, он будет пропитан ненавистью почти циничной, например, к Франции и Польше. Наконец, воспоминание об Йене, в связи с боязнью новых катастроф, внесло в его настроение нервность, недоверие, опасливость, от которых он никогда не излечится. Не покидая областей чистого мышления, которые он так любил раньше, он ближе подойдёт к серой жизни, к практике, более преклонится пред Макиавелли, чем перед Кантом. Но и в области практических достижений и личных возможностей его старая самоуверенность значительно ослабнет. Он хорошо, например, сознавал, что опытный врач не стал бы бездеятельно выжидать естественного хода процесса (разумеются какие-либо меры для исправления нахлынувших на Пруссию несчастий), «но, – пишет он невесте 85, – ты знаешь, я не врач и резонирую только из сочувствия».

Конец 1806 г. В конце 1806 г. Клаузевиц должен был покинуть Н. Руппин и, возвращённый вновь к принцу Августу, был отправлен вместе с последним во Францию, сначала в Нанси, потом в Суассон; несколько дней он побывал в Париже.

По-видимому, Наполеон питал вначале некоторые опасения 86, чтобы племянник великого короля в случае неудач французского оружия не стал во главе немецкого народа. Это была несомненная ошибка. Август был горяч и честолюбив, лично был мужественен, но не постоянен, не глубок и обуреваем страстями… Что-либо экстраординарное было ему не по плечу 87.

Как бы то ни было, но «ошибка» Наполеона дорого стоила Марии, 13 декабря 1806 г. Schwartz. I, стр. 230.

Так, по крайней мере, думает Бойен (Erinnerungen. II, стр. 354).

Он был известен под именем принца Дон Жуана (Например, Souvenirs du vicomte de Reiset. Paris, 1899–1902. I, стр 226). Сам Наполеон его потом раскусил; по поводу путешествия принца в Базель он писал: «…vous vogez qu’il y a bien peu de politique dans tout cela. Cejeune homme est sans boussole et sans tte» [«… как видите, во всем этом мало политики. У этого молодого человека нет ни ума, ни цели» – (франц). Прим. ред.]. (Lecestre: Correspondance indite de Napoleon I. 2 изд., 1897, II. Стр. 173). Сюда же можно добавить жестокий отзыв о принце Розалии de Konstan: «C’est un tourneau, que les malheurs de son pays, la mort de son frre n’out pas rendu serieux» [«Это вертопрах, которого не сделали серьезным ни несчастья его родины, ни гибель брата» – (франц). Прим. ред.] (Herriot. Madame Rcamier et ses amis. Paris, 1904, стр. 169).

Клаузевицу и осудила его на 10 месяцев тяжкой унизительной жизни. Письма его к невесте рисуют его мечущимся, подобно раненому зверю, в своей клетке; от высоких мыслей о мести, о возможности побед он падает до признания всей тяжести своего положения. В письмах мы находим такие выражения: «Моя жизнь течёт, не оставляя следа. Человек без родины, страшно подумать!» Он сравнивал себя с предметом украшения для какого-либо храма, которое «с разрушением здания утеряло свой смысл и упало до банального употребления». Он часто пытается себя приободрить, собраться с силами, но затем вновь упадает до пассивной меланхолии, напрасно раньше бросив красивую мысль: «Воля человеческая мне всегда рисовалась самой большой силой на земле».

Эта горькая доля пленника усугублялась ещё наличностью принца, с которым Клаузевиц был теперь связан одними и теми же цепями неволи. Уже одна беспечность принца, его способность отдаться дешёвым радостям жизни, в чаду увлечений Madame Рекамье забывшего все несчастья родины, внушала Клаузевицу тягостное ощущение. Это был его антипод. Около ДонЖуана великий теоретик и горячий патриот осуждён был играть роль Липарелло 88.

Ко всему этому присоединилась постоянная тревога, чтобы принц не сделал какого-либо позорного для себя или опас

<

Сравнение проф. Свечина.

ного для страны шага: «Лишь бы только он ничего не сделал, что могло бы его опозорить как гражданина своей страны» 89.

Его суждения о Пруссии носят теперь оттенок исключительной суровости. «Я ничего не видел (письмо от 2 апреля) за нашу короткую кампанию, что не было бы дурно и жалко (schlecht und erlrmlich)». «Все у нас готовы приняться за свою маленькую повседневную жизнь и, утомлённые большими усилиями, которые они совершили, успокоиться во что бы то ни стало… Дух немцев с каждым днём вырисовывается всё хуже и хуже. Повсюду наблюдается такая трусость характера и такая слабость убеждений, что хочется плакать». … «Если я должен высказать наиболее секретные думы моей души, я партизан приёмов наиболее насильственных; я ударами хлыста пробудил бы от спячки это небрежное животное, и я научил бы его разломать те цепи, которые оно разрешило возложить на себя своим малодушием» (1 сентября).

Его мысль работает неустанно После Тильзитского мира в ожидании своих паспортов, чтобы вернуться в Пруссию, принц Август и Клаузевиц посетили часть Савойи и Швейцарии, Женеву, Лозанну, учреждение Песталоцци в Ивердене (Yverdun) и прожили более месяца в Коппе (Сoppet) у Madame де Сталь, со стороны которой Клаузевицу удалось снискать большое внимание. «Она полна ко мне Sсhwartz. I, стр. 250 или стр. 279. «…Аlles, was ich frchte ist, da man uns zu Schritten verleiten will, die der Nation wehethun» [«Все, чего я опасаюсь, это наше желание поддаться соблазну и сделать шаг, который принесет нации боль» – (нем). Прим. ред.].

внимания, – пишет он 5 октября, – я сам не знаю, почему».

Madame Рекамье, бывшая тут же, не понравилась молодому капитану: «Самая заурядная кокетка» (Eine sehr gewhnliche Kokette). Клаузевиц много имел общения с Ф. Шлегелем, который внушил ему чтение некоторых старых авторов. В ноябре неразлучная пара вернулась в Берлин.

Ноябрь 1807 г. Но и в этой тяжёлой 10-месячной обстановке мысль Клаузевица продолжала неустанно работать, хотя на этот раз она как будто выбилась из своего чисто военного русла. Уже во время своего пребывания в Коппе, вероятно, под влиянием своих разговоров со Шлегелем и де Сталь, Клаузевиц набросал несколько заметок в свой «Журнал от Суассона в Дижон и Женеву» 90. Из этих заметок наиболее интересны те, которые касаются французской революции. Клаузевиц не согласен с «обычным мнением», что революция дала французам такое благородство и воодушевление, которым нельзя противостоять, он считает это тяжкой ошибкой. Каким образом «народ без добродетели» может быть непобедимым? И революция, не погрязла ли она в деспотизме? Разве Макиавелли не прав, утверждая, что испорченный народ не способен быть свободным? Обнаружили ли революционные войны у французов действительный патриотический энтузиазм и неукротимый героизм? И если они показали большую активность, то их поднимал на это просто страх гильотины. Какую это нравственную солидность показали эти банды грабителей, брошенные на границу, на встречу армий Schwartz. I, стр. 88-110.

менее многочисленных и руководимых старцами? И какие победы они одержали бы, если бы они не содержали в себе кадры старых войск монархии, и если бы во главе их не стали гениальные вожди, поддержанные фортуной? Французы никогда не проявят очень высоких моральных качеств, и верить, что революция враз могла снабдить их таковыми, это значит понимать вещи тривиально и плебейски (pbelhaft), ибо вся история достаточно доказывает, что характер народа не изменяется в несколько дней.

Мы привели эту выдержку лишь во имя её биографической ценности. Для нас, отвыкших от такого порядка мышления, странно читать о «народе без добродетели» и вообще держаться подобного подхода к сложной теме, но настроение заметки многознаменательно. Оно говорит о таком накоплении вражды и ненависти к поработителям своей страны, которое, как хороший аккумулятор энергии, обещает большую продуктивность и на долгое время.

Небольшая статья, называемая «Die Deutschen und die Franzosen»91 [«Немцы и французы»], поднимает ту же тему, но в тоне более спокойном и обстоятельном. По-видимому, Клаузевиц написал её в Берлине в конце 1807 года и назначал её для друзей, может быть даже для публики («Я провёл 10 месяцев во Франции… Я не могу удержаться, чтобы не сообщить другим пережитых мною размышлений»).

Schwartz. I, стр. 73-88. Подлинник находится в семейном архиве Клаузевицев.

Статья представляет попытку, анализируя особенности характера народа, его общественных навыков, его языка, сделать те или иные предпосылки относительно его политической устойчивости, даже его военных качеств. Не входя в подробности, укажем на выводы.

Французы, несмотря на все (легкомыслие, живость, однотонность мысли и характера)92 недочёты, являются народом сильным; это происходит от богатства их почвы и от некоторых особенностей, которые делают из них послушное оружие правительства; пустые, они легко увлекаются обещанием крупных благ и легко ослепляются блеском трона; лишённые страстей, они не противятся их властителям, раз им обеспечена хорошая жизнь; наконец, одноформность идей и нравов значительно облегчает создание национального духа.

Немцы, имеющие противоположные качества, создают иные результаты. Они мало склонны следовать общей внешней дисциплине; имея склонность к философским углублениям, они являются более субъективными и менее доступны созданию духовного аккорда. Более замкнуты, чем французы, они больше думают в одиночку и меньше вступают в контакт друг с другом.

Беря их отдельно, найдём, что немец лично более богат и краЭто особенно в своё время поражало братьев Шлегелей. Вильгельм находил их похожими на вафли, изжаренные по форме, а Фридрих острил о продуктивности природы, которая по «одному оригиналу создала 30 миллионов экземпляров». Таково же суждение Беклена о французских офицерах: «Im Ganzen sind die franzsischen Offiziere gutmtig, gefllig und hflich; aber sie sehen sich beinahe alle hnlich, einer spricht wie der andere, loci communes hrt man ohne Ende» [В целом французские офицеры добродушны, любезны и учтивы; но почти все они похожи друг на друга, один говорит также, как и другой, loci communes (общие места – лат.) слушают без конца – (нем). Прим. ред.]. Pick. Aus der Zeit der Not, стр. 118.

сив, чем француз, но как народ они менее сильны, первых можно было бы сравнить с греками, вторых – с римлянами.

Может быть, наше время свело на нет все эти тонкие умозаключения, но ясно одно, что они являлись не одним лишь упражнением в логических построениях. Клаузевиц в данном случае не абстрактен и не оторван от жизни: он непрерывно мыслит над роковым, но глубоко практическим вопросом: с кем Германии придётся бороться, и какими силами она будет при этом располагать, он подытоживает моральные данные, он стремится укрепить свой патриотизм. Из таких изысканий родилось немецкое национальное сознание, они-то и подняли дух в дни 1813 года.

1807–1809 годы: в Берлине и Кёнигсберге В Берлине Клаузевиц пробыл пять месяцев. По-видимому, и это время он стоял в стороне от военных работ, поглощённый чтением политических и общеисторических трудов. Ещё в октябре он писал невесте, что искусство, которое он так любил раньше, ушло теперь далеко от него, как радости этого мира покидают умирающего; что теперь родина и национальная честь являются для него «двумя земными божествами», которым он хочет себя посвятить. Относительно немцев его горечь оставалась прежней. Его глубоко огорчает их увлечение французской властью, свидетельствующее о потере совести, увлечение софизмами философии, предписывающими презирать несчастья сего мира, укрощать бури сердца, доверчиво ждать лучших дней. «Безумцы, – восклицает он, – ведь из сегодня создаётся завтра, ведь в настоящем выковывается будущее. В то время как вы ждёте будущего, оно уже выходит из ваших рук, но дурно обделанным. Жизнь принадлежит вам, и какою она окажется, такою она будет только благодаря вам».

Прочитав труд Генца 93, основные идеи которого так сильно совпадали с его собственными, Клаузевиц пишет: «Предисловие этих Fragmente надо читать немцам как проповедь, без перерыва, а в голову наших министров эти Fragmente надо вбивать палкой».

Мы видим, что пять месяцев пребывания в Берлине Клаузевиц, так сказать, накаливался патриотической горечью и негодованием, рос в смысле политического кругозора, но потерял их в смысле наращивания или переживания военных пониманий.

Апрель 1808 г. В апреле 1808 года Клаузевиц с принцем Августом прибыл в Кёнигсберг, к роднику борьбы за освобождение Пруссии, где в то время находился двор. Клаузевиц чувствовал важность момента 94. Впервые спадали рамки, до сих пор ограничивавшие круг его деятельности. Удастся ли ему теперь перенесть всю накопленную энергию на непосредственное Gentz. Fragmente aus der neusten Geschichte des politischen Gleichgewichts in Europa, 1806. Генц в предисловии в сильных и ярких словах заклинает немцев пробудиться от своего оцепенения; он предупреждает против могущества Франции, считает равновесие Европы разрушенным; его особенно удручает разъединение владык и народов Европы.

[Письмо] Марии 23 февраля 1809 года: «Mir ist, als trte ich aus einer kalten Totengruft in das Leben eines schnen Frhlingstages zurck» [«Я чувствую себя так, словно возвращаюсь из холодного склепа к жизни прекрасных весенних дней» – (нем). Прим. ред.]. Schwartz. I, стр. 340.

поле деятельности, вложить в основы государственного строительства присущие ему жизненные силы?

Среди препон, которые стояли в этом случае на его пути, его юность и небольшой чин не играли особенной роли в это переходное время, когда границы общественных условностей обычно сглаживаются и расплываются. Ещё находясь во Франции, Клаузевиц вступил в связь с Шарнгорстом, и по прибытии сделался одним из его доверенных помощников, в некотором смысле его секретарём. Но всё же нужно подчеркнуть, что размах деятельности Клаузевица и степень её самостоятельности оставались постоянно ограниченными, они были больше обрабатывающего, подкрепляющего характера. Это никак нельзя упускать из виду, так как такая обстановка питала старое чувство неудовлетворительности, поддерживала прежнюю раздвоенность, делала все его проекты и критики более резкими и радикальными – смелость безответственных, – но болезненно углубляла мысль, заставляла многое переживать и тем являлась хорошей платформой для вынашивания, может быть даже не всегда сознательного, многих начал своего классического труда.

Личные впечатления Клаузевица от шума города и шума двора напоминали переживания долго бывшего в тёмной комнате и разом выпущенного на свет; он был как будто огорошен, всё это так мало гармонировало с переживаниями всей страны и его личными, рисовалось ему слишком суетным, поглощённым мелочами... Все эти впечатления красиво отражены в его письмах, свидетельствующих не только о постоянном философствовании этого мыслителя даже над внешней текучестью жизни, но и о крупном художественном таланте. Впрочем, отдаваться этим полумечтаниям было некогда: время было нервное и горячее.

В Кёнигсберге Клаузевиц застал Шарнгорста, произведённого в генерал-майоры и поставленного во главе Militrrеorganisationskomission [Комиссии по военной реорганизации]. Не покидая службы у принца Августа, Клаузевиц сделался доверенным Шарнгорста, его, как сказали, секретарём. Здесь же ему приходится иногда видеть Штейна, который в одном случае удостоил молодого офицера лишь некоторыми любезными словами, но зато он ближе узнал здесь капитана Дона (Dohna), майоров Грольмана и Бойена и особенно вступил в дружественные сношения с подполковником Гнейзенау, к которому он сильно привязался. К Тугенбунду Клаузевиц не примкнул, так как не любил «секретных обществ»95, да и не считал союз чемто серьёзным.

Вообще он не только не примкнул к каким-либо кружкам, он вообще оставался в стороне от всяких направлений, проникнутых излишней идеологией и мистикой. От 1807 года остается его записка против «новейших сект», против мистического течения в романтике, с чем его, вероятно, ознакомил A.W.

Schlegel: «…эти секты суть дети исторической нужды и возникают par contre coup 96, и я не знаю, почему их, которые плывут Письмо от 11 мая 1809 года.

Как ответная реакция – (франц). [Прим. ред.].

по течению и при ничтожном весе текут быстрее всех, должен считать за орудие, которое искуснее всего могло бы руководить рекою… Поэтому я не побоюсь пойти против той женственной мистики, которая постоянно ведёт человека к тёмному берегу, на котором было бы лучше не высаживаться и на котором он стоит как беспомощный ребёнок».

Он попробовал примкнуть к кружку Арнима – вероятно, при посредстве Марии, – но оставался недоверчивым к его напыщенности, пустому пафосу… О Шлейермахере он не упоминает ни слова, хотя он был исповедником Марии, личностью, проникнутой сильными и ясными политическими проблемами, но стоявшей на почве романтизма.

Клаузевиц прибыл в Кёнигсберг в хороший момент. Через несколько месяцев Штейна уже не будет, и комиссия по военной реорганизации мало-помалу рассеется. Но летом 1808 года деятельность реформаторов ещё огромна. Это момент, когда феодальная Пруссия разваливается, и на её остатках создаётся «национальное государство», в котором все, без различия классов, получают права граждан. 8 августа, в день рождения короля, подписаны три наиболее важных декрета, из которых один уничтожал в армии телесное наказание (изъятие оставлено для очень дурных солдат), другой гарантировал всем офицерам, знатным или незнатным, право и возможности повышения и, наконец, третий, уничтожая иностранцев, вводил рекрутскую систему на национальной основе. Клаузевицу было поручено Шарнгорстом ознакомить с этими реформами публику 97.

Февраль 1809 г. В феврале Клаузевиц, к своему большому удовольствию, был освобождён от обязанностей адъютанта при принце Августе и прикомандирован к военному департаменту, т.е. сделался уже в большой мере помощником Шарнгорста.

Разрыв с Дон-Жуаном, с одной стороны, и возможность работать со своим наставником, занятым великим делом реорганизации армии, наполнили сердце Клаузевица большой радостью.

23 февраля он пишет невесте: «Как труд кажется мне теперь лёгким! Словно я вышел из холодной могилы и в прекрасный весенний день вновь вернулся к жизни». Увы, это был лишь сладкий миг переживаний!

Основные устремления реформ Шарнгорст ещё в конце 1807 года обрисовывал как попытку внушить нации чувство самостоятельности, дать ей возможность познать самоё себя. «Это всё, что мы можем, – писал генерал своему ученику, – разрушить старые формы, развязать узы предрассудков, вызвать возрождение, оберегать и не мешать стране в её возрождении;

дальше не идёт наш круг действий». Это величественно скромное понимание, видевшее в реформе лишь средство к цели, базировавшееся на ожидании внутреннего переворота, не удовлеСудя по письму Марии от 4 сентября 1808 года, установлены две из этих статей: одна в Йенской «Literaturzeitung» (11 октября 1808 года) и другая в Галлеской «Allgem. Literaturzeitung» (от 2 ноября 1808 года). Леман (Scharnhorst. II, стр. 124) приписывает очень интересную статью в «Knigsberger Zeitung» (23 сентября 1808 года) также перу Клаузевица. Эта репортёрская работа, по-видимому, не особенно приходилось ему по вкусу. По поводу рецензий он оговаривается пред невестой фразой: «Du kannst denken, dass ich bei der dritten die ganzen Kriegsartikel bis am Halse satt hatte» [«Ты можешь себе представить, третьей из этих военных статей я сыт по горло» – (нем). Прим. ред.]. (Schwartz. I, стр.

316).

творяло Клаузевица. Его отправная данная базировалась на внешней политике. В статье от 1809 года, полемика которой не была направлена против Шарнгорста, всё же ясно видна эта расходимость основных понятий; в ней он подчёркивает, что он также за преобразование государственного аппарата, но рычаг преобразований видел в напряжении против внешнего врага, а не во внутренней реформаторской работе. «Вы хотите революции, я ничего против неё не имею, но разве эта революция в гражданском и государственном смысле не произойдёт много легче в процессе движения и взрыва всех частей, которые вызовет война?» В этом смысле Клаузевиц являлся не реформаторским, а революционным темпераментом.

Вообще, как в военной области, так и в сфере практической политики Клаузевиц обнаружил раздвоение, разлад между пониманием и возможностью. Если Клаузевиц в реформаторской деятельности не принял оригинального участия, а помогал лишь реформаторам косвенно, то это нужно объяснить – помимо того, что он почти на целое поколение был моложе главных деятелей – ещё и тем, что его размах был слишком прямолинеен, он мыслил крайними мерами, им слишком владела мысль о военном подъёме. Из своего плена он вынёс увлечение актами резкого характера, насильственными, и ему непонятны были та осмотрительность и постепенность, основанные, прежде всего, на неустанности и неуклонности работы, которыми были проникнуты Шарнгорст и Бойен. История, как мы знаем, оправдала их систему.

Конечно, Клаузевиц делал всё то – и делал усердно – что стояло как необходимость на его служебной дороге, но иное понимание дела внушало ему тревогу и недоверие к своим усилиям. В биографическом смысле поэтому представляется более важным не то, что писал и делал Клаузевиц в этот период, но чем он был, о чём он думал и что переживал.

Отвечая на переживаемые сомнения, Мария писала ему:

«…я убеждена, что благородный человек никогда не живёт напрасно, если бы даже ему не удалось принести миру определённую пользу. Одно только его существование является благом для мира, и это благо никогда не бывает столь великим, как в те минуты, когда истинная добродетель столь редка».



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
Похожие работы:

«АДАПТАЦИЯ ДЕТЕЙ-МИГРАНТОВ К СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ СРЕДЕ ГОРОДА ЯКУТСКА ADAPTATION OF CHILDREN-MIGRANTS TO THE SOCIO-CULTURAL ENVIRONMENT OF THE CITY OF YAKUTSK Северо Восточный Федеральный Университет; Институт Психологии North Eastern Federal University; Institute Of Psychology Kokorina V.V Кокорина В.В Н...»

«Диспетчерский щит для МУП Раменское ПТО-ГХ, Московская обл., г. Раменское, август 2010 г. Компания ПОИСК изготовила диспетчерский щит для МУП Раменское ПТОГХ с мнемосхемой городской электрической сети г. Раменское. В щит...»

«Автор: Арая Такаси, директор Мэйдзи Дзингу Сисэйкан. В японских традиционных искусствах, название которых содержит "до" (путь), больше внимания уделяется процессу обучения, чем приобретению собственно навыков. В Будо, например, особенно важны постоянные и усердные тренировки: они позволяют совершен...»

«RU 2 402 267 C1 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК A61B 5/16 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ, ПАТЕНТАМ И ТОВАРНЫМ ЗНАКАМ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ (21), (2...»

«"CALL STEERING" Система интеллектуальной маршрутизации телефонных вызовов контактного центра на основе технологии распознавания речи Для ОАО "Самый лучший Банк" Предложение о внедрении Менеджер: Исаев Сергей Александрович Телефон: (812) 325-88-48 доб. 6641 Почта: isaev@speechpro.com ООО "ЦРТ", 2013 год САНКТ-ПЕТЕРБУРГ МОСКВА WWW....»

«О ГЛ А В Л Е Н И Е РАЗРЕШЕНИЕ СПОРОВ В СФЕРЕ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ Доклад ICC о действующих в мире специализированных судах по интеллектуальным правам РА З Р Е Ш Е Н И Е С П О Р О В В С Ф Е Р Е И Н Т Е Л Л Е К Т УА Л Ь Н О Й С О Б СТ В Е Н Н О СТ И ©2016, Международная торго...»

«Ученые записки Таврического национального университета им. В.И. Вернадского Серия "Филология. Социальные коммуникации" Том 26 (65). № 1 – С. 137-142 УДК 482 (075.8) Особенности реализации психоэмоционального статуса личности в комплексном вербально-тактильном взаимодействии Малышева Е.В. Тверская государственная сельскохозяйственная акад...»

«НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ПЕРЕВОДА СЛОВ-РЕАЛИИ В ЭПОСЕ "ДАВИД САСУНСКИИ" НА АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК ХАНДУТ НЕРСИСЯН Одна из сложнейших проблем, встающих перед переводчиком художественной литературы—это проблема передачи национального своеобразия подлинника. Сохранение его позво...»

«Консультативная психология и психотерапия, 2015, № 2 СТРАТЕГИИ КОГНИТИВНО ПОВЕДЕНЧЕСКОЙ ПСИХОТЕРАПИИ В РЕАБИЛИТАЦИИ ПОЛИНАРКОМАНИИ А.И. МЕЛЁХИН, Ю.В. ВЕСЕЛКОВА За последние несколько...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (19) (11) (13) RU 2 579 234 C1 (51) МПК A01C 1/00 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ 20141...»

«1 СОДЕРЖАНИЕ 1. Рабочая программа дисциплины 2. Методические указания для студентов 3. Методические указания для преподавателей 4. Тесты текущего контроля (электронный

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (19) (11) (13) RU 2 393 221 C2 (51) МПК C12N 7/01 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ, ПАТЕНТАМ И ТОВАРНЫМ ЗНАКАМ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ (21), (22) Заявка: 2005114516/13, 15.10.2003 (72) Автор(ы): ХОЛЬМ Пер Сонне (DE) (24)...»

«"Помнит Вена, помнят Альпы и Дунай." В Мстёрском художественном музее открыта и работает выставка, посвященная 90 –летию со Дня Рождения Шишакова Николая Ивановича (1925-1998 г.г.) Народного художника РСФСР, Лауреата Государственной премии им. И.Е. Репина, участника Великой Отечественной войны. Н.И....»

«XXV Российско-американский семинар в Санкт-Петербургском государственном университете "Российско-американские отношения в системе международной безопасности: вызовы и перспе...»

«Глава2 В поисках гармонии Смещение власти в отношениях Любые отношения — это постоянный поиск гармонии. как правило, неопределенность, неуверенность и новизна недавно зародившейся любви заставляет влюбленных в равной степени эмоционально в...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (19) (11) (13) RU 2 536 582 C2 (51) МПК A61M 21/00 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ 2012122039/14, 22.10.2010 (21)(22) Заявка: (72) Автор(ы)...»

«А К А Д Е М И Я Н А У К СССР ТРУДЫ ОТДЕЛА ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИНСТИТУТА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ X О. И. ПОДОБЕДОВА „Повесть о Петре и Февронии как литературный источник житийных икон XVII века Вопрос о комплексном изучении древнерусского искусства и лите­ ратуры приобретает...»

«Ай Ти Ви групп Программный комплекс "Интеллект" Руководство Оператора Версия 1.5.9 Москва 2010 Содержание СОДЕРЖАНИЕ 1 СПИСОК ИСПОЛЬЗУЕМЫХ ТЕРМИНОВ 2 ВВЕДЕНИЕ 2.1 Назначение программного комплекса "Интеллект" 2.2 Общие рекомендации по работе с программным комплексом "Интеллект" 2.3 Требования к ква...»

«Исследование особенностей эмоционального интеллекта с помощью методики "Эмоции людей". Разумова Л.Д. Одной из активно обсуждаемых проблем в современной психологической науке является проблема эмоционального интеллекта. На данный момент в отечественной литературе исследовательских работ в этой...»

«Планируемые результаты освоения учебного предмета предмета "Литература"Личностные результаты: • воспитание российской гражданской идентичности: патриотизма, чувства гордости за свою Родину, прошлое и настоящее многонационального народа России; усвоение гуманистических, демократических и традиционн...»

«Иоганна ПАУНГГЕР • Томас ПОППЕ ВСЁ в нужный МОМЕНТ Использование лунного календаря в повседневной жизни Санкт-Петербург Издательская группа "Весь" УДК 61, 634 ББК 86.39 П21 Защиту интеллектуальной собственности и прав ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ГРУППЫ "ВЕСЬ" осуще...»

«Том 7, №6 (ноябрь декабрь 2015) Интернет-журнал "НАУКОВЕДЕНИЕ" publishing@naukovedenie.ru http://naukovedenie.ru Интернет-журнал "Науковедение" ISSN 2223-5167 http://naukovedenie.ru/ Том 7, №6 (2015) http://naukovedenie.ru/index.php?p=vol7-6 URL статьи: http://naukovedenie.ru/PDF/22EVN615.pdf DOI: 10.15862/22EVN615 (http://dx.doi.org/10.15862/22E...»










 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.